I Never Told This to Anyone / Я этого никому не рассказывал

Предлагаем вам перевод рассказа Стюарта Дайбека (Stuart Dybek, 1942 г.р.) «Я этого никому не рассказывал», выполненный студенткой 5 курса Мариной Сизовой (семинар Виктора Петровича Голышева).


Стюарт Дайбек – американский писатель и поэт, обладатель многочисленных литературных наград, в числе которых премии ПЕН/Маламуд, четыре премии О. Генри, премия фонда Лэннан и стипендия Гуггенхайма. В течение тридцати лет С. Дайбек читал лекции в Университете западного Мичигана, в настоящее время преподает литературное мастерство в Северо-Западном университете штата Вашингтон.

Сборник "Ecstatic Cahoots" состоит из пятидесяти рассказов-миниатюр, в которых действуют как сказочные персонажи-призраки, так и совершенно заземленные, обыденные герои. Характерная черта авторского стиля С. Дайбека – сочетание сюрреалистических и натуралистических элементов.

I Never Told This to Anyone, by Stuart Dybek

I never told this to anyone — there wasn’t anyone to tell it to — but when I was living with my Uncle Kirby on the Edge — the edge of what I never knew for sure (“Just livin’ on the Edge, don’t worry where,” Uncle Kirby would say) — a little bride and groom would come to visit me at night. Naturally, I never mentioned this to Uncle Kirby. He’d have acted as if I’d been playing with dolls. “A boy should play like the wild animals do — to practice survival,” Uncle Kirby always said. “You wanna play, play with your Uzi.”

The bride wore a white gown and silver slippers, and held a bouquet. The groom wore a top hat, tails, and spats. Their shoes were covered with frosting as if they’d walked through snow even though it was summer, June, when they first appeared. I heard a little pop — actually, more of a pip! — and there on my windowsill was the groom, pouring from a tiny champagne bottle. “Hi! I’m Jay and this is Trish,” he said by way of introduction, adding confidentially, “We don’t think of one another as Mr. and Mrs. yet.”


They had tiny voices, but I could hear them clearly. “That’s because we enunciate,” Trish said. She was pretty.

“It’s these formal clothes, Old Boy,” Jay explained. “Put them on and you start to speak the King’s English.”



I remember the first night they appeared, and the nights that followed, as celebrations — like New Year’s Eve in June. There’d be big-band music on my shortwave — a station I could never locate except when Jay and Trish were over — and the pip! pip! pip! of miniature champagne bottles. You should have seen them dancing to “Out of Nowhere” in the spotlight my flashlight threw as it followed them across the floor. I’d applaud and Jay would kiss the bride. But each celebration seemed as if it would be the last.

“Off for the honeymoon, Old Boy,” Jay would say with a wink as they left. He’d sweep Trish off her feet and carry her across the windowsill, and Trish would laugh and wave back at me, “Ciao — we’ll be staying at the Motel d’Amore,” and then she’d toss her small bouquet.


I didn’t want them to go. Having their visits to look forward to made living on the Edge seem less desolate. Uncle Kirby noticed the change in me. “What’s with You, lately?” he asked — You was sort of his nickname for me. “I mean, why You goin’ round with rice in your pockets and wearin’ that jazzbow tie? And what’s with the old shoes and tin cans tied to the back fender a your bike? How You expect to survive that way when the next attack comes out a nowhere?”


I told him that dragging shoes and cans built up my en- durance and the rice was emergency rations, and he left me alone, but I knew he was keeping an eye on me.

Luckily, no matter how often Jay and Trish said they were off, they’d show up again a few nights later, back on the windowsill, scraping the frosting from their shoes. And after a while, when they’d leave, walking away hand in hand into the shadows, Jay hooking his tux jacket over his shoulder rather than sweeping Trish off her feet, and Trish no longer carrying a bouquet to toss, neither of them would mention the honeymoon.

I didn’t notice at first, but gradually the nights quieted down. “A little more sedate an evening for a change,” Jay would say. Trish, especially, seemed quieter. She said that champagne had begun making her dizzy. After dancing, she’d need a nap.


“I get no kick from champagne,” Jay would tell her, raising his glass in a toast, “but I get a kick out of you.”

Trish would smile back, blow him a kiss, and then close her eyes. While she rested, Jay would sit up and talk to me. He had a confidential way of speaking that made it seem as if he were always on the verge of revealing a secret, as if we shared the closeness of conspirators.

“Actually,” he’d say, lowering his voice, “I still do get a kick from champagne, although it’s nothing compared to what I feel around Trish. I never told this to anyone, but I married her simply because she brought magic into my life. The most beautiful songs on the radio came after she turned it on. She made the ordinary seem out of this world.”

It wasn’t until the sweltering nights of late summer, when Jay and Trish began to bicker and argue, that I realized how much things had changed. The two of them even looked different, larger somehow, as if they were outgrowing their now stained, shabby formal wear.

“I’m so tired of this ratty dress,” Trish complained one evening.


“Now it’s nag nag nag instead of pip pip pip,” Jay replied. “And please don’t say ratty. You know how I despise the term.” Jay would harangue us on the subject of rodents in a way that reminded me of Uncle Kirby on the subject of Commies or certain ethnic groups. Jay had developed a bit of a potbelly and looked almost as if he were copying Trish, who was, by now, obviously expecting. “Expecting” was Trish’s word. “Out of all the names they give it, don’t you think ‘expecting’ sounds the prettiest?” she’d asked me once, surprising me, and I quickly agreed. Their visits had become regular, and they showed up, increasingly ravenous, to dine on the morsels I’d filched from the supper table at Jay’s suggestion. “Old Boy,” Jay had said jokingly, “you can’t just take the attitude of ‘Let them eat cake.’ After all, cake isn’t a limitless resource, you know.” I was glad to pilfer the food for them. It made mealtime an adventure. Stealing rations in front of Uncle Kirby wasn’t easy.



After I served their little dinner, they’d stay and visit. Jay would sit drinking the beer that he’d devised a way of siphoning from Uncle Kirby’s home brew.

“We could use a goddam TV around this godforsaken bor- ing place. It would be nice to watch a little bowling once in a while,” Jay would gripe after he’d had a few too many.

“Maybe if you’d do something besides sitting around in your dirty underwear, drinking and belching, things wouldn’t be so BORrrr-ing,” Trish answered.

Once, after an argument that made Trish storm off in tears, Jay held his head and muttered, as if more to himself than to me, “I never told this to anyone, but me and the Mrs. had to get married.”

By the time the leaves were falling, they had shed their wedding clothes. Trish wore a dress cut from one of my sweat socks, boots of bumblebee fur, and a hat made from a hummingbird’s nest. Jay, bearded, a blue-jay feather poking from his top hat, dressed in the gray skin of an animal he refused to identify. He carried a knitting-needle spear, a bow he’d fashioned from the wishbone of a turkey, and a quiver of arrows — disposable hypodermic needles he’d scavenged from Uncle Kirby’s supplies. He tipped each arrow in cottonmouth venom.

They never appeared now without first scavenging Uncle Kirby’s storehoused supplies — at least, they called it scaveng- ing. Uncle Kirby called it guerrilla warfare. He kept scrupulous inventories of his stockpiles, and detected, almost immediately, even the slightest invasion. Yet no matter how carefully he protected his supplies, Jay found ways to infiltrate his defenses. Jay avoided poisons, raided traps, short-circuited alarms, picked locks, solved combinations, and carried off increasing amounts of Uncle Kirby’s stuff. Even more than the loss of supplies, Jay’s boldness and cleverness began to obsess Uncle Kirby.


“Hey, You,” Uncle Kirby told me. “You’re about to witness something you’ll remember the rest a your life — short as that might be, given the way you’re goin’ at it. Kirby Versus the Varmints!”

It was the season to worry about supplies, to calculate the caches of food and jerry cans of water, the drums of fuel oil surrounded by barbed wire, the cords of scrap wood. Each night the wind honed its edge sharper in the bare branches. Each night came earlier. Lit by the flicker of my kerosene stove, Jay plucked the turkey bow as if it were an ancient single-stringed instrument. He played in accompaniment to the wind and to Trish’s plaintive singing — an old folk song, she said, called “Expectations.” The wind and the wandering melody reminded me of the sound of the ghostly frequencies on my shortwave. The ghostly frequencies were the only stations I could pick up anymore, except for a station from far north on the dial that sounded as if it were broadcasting crows.

“Listen,” Jay said, amused, “they’re giving the crow finan- cial report: ‘Tuck away a little nest egg.’ ”


While we huddled around the stove, listening to the news- cast of crows, Uncle Kirby was in his workshop, working late over an endless series of traps, baited cages, zappers. He in- vented the KBM (Kirby Better Mousetrap), the KRS (Kirby Rodent Surprise), and the KSPG (Kirby Small Pest Guillotine), which worked well enough in testing to cost him the tip of his little finger. Some of these inventions actually worked on rodents, and Uncle Kirby took to displaying his trophies by their tails. He devised trip wires, heat sensors, and surveillance monitors, but when Jay’s raids continued despite Uncle Kirby’s best efforts, the exhilaration of combat turned nasty. We were sitting at the supper table one evening over Kirby Deluxe — leftover meat loaf dipped in batter and deep-fried — and I’d stashed away a couple of bites along with a few canned peas for Jay and Trish when Uncle Kirby suddenly said, “All right, You, what’s with the food in your cuffs?”




I tried to think of some reason he might believe, and real- ized we were beyond that, so I just hung my head over my plate. “Look, You,” Uncle Kirby said, shaking his bandaged hand in my face, “there’s something mysterious going on here. I don’t know what little game you’re playin’, but I think a preemptive strike’s in order.” He left me trussed to a kitchen chair, and that night he handcuffed my ankle to the bunk. It was the night of the first snow. Jay appeared late, kicking the snow from his moleskin boots.

“Trish asked me to say goodbye for her, Old Boy,” Jay said. “It’s getting a bit barbarous around here, you know.”

I turned my face to the wall.

“She said to tell you that she wants to name the baby after you, unless it’s a girl, of course, in which case ‘Old Boy’ wouldn’t be appropriate.”

I didn’t laugh. When you’re trying to hold back tears, laughing can suddenly make you cry.


“This isn’t like us going off on a honeymoon, Old Boy,” Jay said. He was busy picking the lock on the handcuffs with his knitting-needle spear. “We never did get to the Motel d’Amore, but that time we spent here in summer, that was the honeymoon. I never told this to anyone, but maybe someday you’ll understand, if you’re lucky enough to meet someone who’ll make you feel as if your heart is wearing a tuxedo, as if your soul is standing in a chapel in the moonlight and your life is rushing like a limo running red lights, you’ll understand how one day you open your eyes and it’s as if you find yourself standing on top of a wedding cake in the middle of the road, an empty highway, without a clue as to how you got there, but then, that’s all part of coming out of nowhere, isn’t it?”

When they didn’t return the next night, I knew I’d never see them again, and I picked the lock as I’d seen Jay do with the knitting needle he’d left behind, and cut the cans and shoes off my bike and took off, too. It wasn’t easy. Uncle Kirby had booby-trapped the perimeter. I knew he’d come looking for me, that, for him, finding me would seem like something out of the only story he’d ever read me — “The Most Dangerous Game.” But I knew about my own secret highway — I never told this to anyone — a crumbling strip of asphalt, a shadow of an old two-lane, overgrown, no more of it left than a peeling center stripe through a swamp. I rode that center stripe as if balanced on the edge of a blade. It took me all the way to here.

Я этого никому не рассказывал

Я этого никому не рассказывал – некому было рассказывать – но, когда мы с дядей Кёрби жили на Краю – никогда не понимал, на краю чего («Живем и живем, какая разница где», – говорил дядя Кёрби) – по ночам ко мне приходили маленькие жених с невестой. Дяде Кёрби я о них, само собой, ни слова не говорил. Он бы решил, что я играю в куклы.

– Мальчики должны играть, как дикие звери – и учиться выживать, – всегда говорил дядя Кёрби. – Хочешь поиграть – играй со своим автоматом.

Невеста в белом платье и серебряных домашних туфлях держала в руках букет. На женихе был цилиндр, фрак и гамаши. Обувь у них была покрыта инеем, как будто они шли по снегу, хотя появились впервые летом, в июне. Я услышал негромкий хлопок – или, скорее, щелчок – и на подоконнике появился жених, разливающий шампанское из крохотной бутылки.

– Привет! Я Джей, а это Триш, – представился он, и доверительно добавил, – К «мистер и миссис» мы ещё пока не привыкли.

Голоса у них были тоненькие и слабые, но я прекрасно их понимал.

– Это потому, что мы отчетливо всё проговариваем, – сказала Триш. Она была хорошенькой.

– Это всё наряды, Старик, – объяснял Джей. – Стоит только надеть костюм, и сразу начинаешь говорить, как король Англии.

Ночь, когда они появились, и все последующие остались в моей памяти ночами торжества – вроде Нового года в июне. Из радиоприемника по комнате разносились звуки джазового оркестра (эту станцию получалось поймать только когда приходили Джей и Триш) и щелчки бутылочек шампанского – щёлк, щёлк, щёлк. Надо было видеть, как они танцуют под «Out of Nowhere» в луче моего фонарика, который перемещался по полу вслед за ними. Я всегда хлопал им, а Джей целовал невесту. И всякий раз казалось, что это торжество будет последним.

– У нас впереди медовый месяц, Старик, – говорил Джей перед уходом, подмигивая.

Он подхватывал Триш на руки и нёс через весь подоконник, а Триш смеялась и махала мне.

– Чао! Мы отправляемся в Мотель любви, – с этими словами она бросала букетик.

Мне не хотелось, чтобы они уходили. Теперь, когда мне было чего ждать каждый вечер, жизнь на Краю больше не казалась такой одинокой. Перемену заметил и дядя Кёрби.

– Да что это с Тобой? – спрашивал он. Так он называл меня – Ты. – В смысле, рассовываешь рис по карманам, бабочку нацепил – с чего это Ты? Ещё галоши какие-то с жестянками к велосипеду привязал. А когда на нас нападут, Ты как вообще выживать собрался, а?

Я сказал, что привязал обувь и банки, потому что работаю над выносливостью, а рис – это неприкосновенный запас, и дядя отстал, но я знал, что он не спускает с меня глаз.

К счастью, сколько бы Джей и Триш ни говорили мне, что уезжают, спустя несколько дней я снова замечал их на подоконнике – они соскребали глазурь с подошв. В скором времени Джей перестал подхватывать Триш на руки: он перекидывал пиджак через плечо и, взяв за руку Триш, у которой больше не было никакого букета, уходил с ней в темноту – о медовом месяце никто из них и не заикался.

Я не сразу заметил, но наши встречи стали спокойнее.

– Проведем вечер в тишине для разнообразия, – говорил Джей.

Триш как-то особенно поскучнела. Говорила, что от шампанского теперь кружится голова. А после танцев она засыпала.

– Что мне шампанское, оно меня не пьянит, – говорил ей Джей, поднимая бокал. – Я от тебя пьянею.

Триш улыбалась, посылала ему воздушный поцелуй и закрывала глаза. Пока она отдыхала, Джей говорил со мной.

– Вообще-то, – он понижал голос, – от шампанского я тоже пьянею, но это не сравнится с тем, что я чувствую рядом с Триш. Я этого никому не рассказывал, но я женился на ней, потому что она принесла в мою жизнь волшебство. Она включает радио – и звучат самые красивые песни. Из обычных вещей она творит чудеса.

 С приходом знойных августовских ночей начались ссоры и перебранки, и я понял, как сильно всё изменилось. Они даже выглядели теперь по-другому: немножко больше, как будто выросли из своих запачканных и истрепавшихся костюмов.

– Как мне надоело это мышиное платье, – пожаловалась однажды Триш.

Щелк-щелк-щелк осталось в прошлом, теперь одно только кап-кап-кап – и всё на мозги, – отвечал Джей. – И пожалуйста, не говори «мышиное». Терпеть не могу это слово, ты же знаешь.

О грызунах Джей мог разглагольствовать совсем как дядя Кёрби о некоторых народах или коммунистах. Джей отрастил себе живот, как будто копировал Триш – она была в положении, и это становилось заметно. «В положении» – так это называла Триш.

– Тебе не кажется, что «в положении» звучит приятнее других возможных способов это описать? – спросила она однажды, и я, удивленный вопросом, тут же согласился.

Теперь они появлялись регулярно и с растущей прожорливостью набрасывались на ужин – крошки, которые я утаскивал со стола по предложению Джея. Он сказал тогда шутливо:

–  Старик, не можешь же ты просто сказать: «Пусть едят пирожные». Пирожные ведь тоже кончаются, знаешь ли.

Воровать еду для них мне нравилось. Ужин превращался в приключение. Красть продовольствие из-под носа у дяди Кёрби было непросто.

После ужина они оставались погостить. Джей пил пиво, которое он сливал из домашних запасов дяди Кёрби.

– В этом захолустье даже телевизора нет. А могли бы боулинг смотреть, да, было бы не так скучно, – начинал ворчать Джей, когда выпивал слишком много.

– Сидишь целыми днями в одном грязном белье и только и делаешь, что пьешь и рыгаешь, вот тебе и ску-у-у-учно, – отвечала Триш.

Однажды после ссоры, когда Триш убежала в слезах, Джей уронил голову на руки и сказал так тихо, будто не мне, а себе:

– Я этого никому не рассказывал, но нам с миссис пришлось пожениться.

Ко времени листопада они сбросили свои свадебные наряды. Триш теперь носила платье, сшитое из моего спортивного носка, ботинки из шмелиного меха и шляпу из гнезда колибри. Джей – бороду, перо голубой сойки на цилиндре и серую шкуру животного, которое он отказывался называть. У него было копье-спица, лук из грудной кости индейки и колчан со стрелами (иглами от одноразовых шприцов из запасов дяди Кёрби). Каждая смазана ядом змеи-щитомордника.

Теперь прежде чем прийти ко мне, они рылись в кладовой дяди Кёрби в поисках пищи – так, по крайней мере, они это называли. Дядя Кёрби называл это партизанской войной. Он вел строгий учет имеющихся запасов и почти сразу обнаруживал, если кто-то до них дотрагивался. Но как бы рьяно он ни охранял свою провизию, Джей находил лазейку в любом заграждении. Он обходил ловушки для вредителей, дорожки яда, ловушки с током, срывал замки, подбирал коды и уносил всё больше и больше из запасов дяди Кёрби. Его наглость и находчивость не давали дяде Кёрби покоя и выводили его из себя даже больше, чем потеря продовольствия.

– Эй Ты, – говорил мне дядя Кёрби, – то, что Ты сейчас увидишь, Ты всю жизнь свою помнить будешь – хотя, судя по твоим повадкам, она будет недолгой. Война «Кёрби против вредителей»!

Настало время беспокойства о запасах, подсчета провианта и канистр с водой, чанов с топливом, обмотанных колючей проволокой, вязанок из старых досок. С каждой ночью ветер всё острее натачивал края голых веток. Каждая следующая ночь наступала раньше предыдущей. Освещенный пляшущим огоньком от моей керосинки, Джей щипал тетиву лука, словно древний однострунный инструмент. Он аккомпанировал ветру и скорбному пению Триш – она говорила, что это «Ожидания», старинная народная песня. Ветер и тягучая мелодия напоминали мне звуки, доносившиеся из приёмника, настроенного на волну-призрак. Только волны-призраки мне теперь и удавалось поймать – и ещё одну станцию, почти на самом конце шкалы, но она, похоже, передавала вороний грай.

– Слышишь, – потешался Джеймс, – а сейчас из новостей вороньей экономики: «Откладывайте средства на черный день».

В то время как мы ютились у керосинки и слушали каркающие новостные репортажи, дядя Кёрби допоздна задерживался в мастерской, работая над очередными моделями ловушек: механических, электрических и с приманками. Он изобрел УМК (Улучшенная мышеловка Кёрби), КСК (Крысиный сюрприз от Кёрби) и ГМВК (Гильотина для мелких вредителей от Кёрби), которая оказалась настолько эффективной, что на пробных испытаниях стоила ему кончика мизинца. Некоторые из его изобретений действительно работали, и дяде Кёрби очень нравилось демонстрировать свои трофеи, поднимая грызунов за хвост. Он натянул проволоку, активирующую взрывчатку, установил тепловые датчики и систему видеонаблюдения, но, когда и это не сработало, увлеченность противостоянием переросла в злобную одержимость. Как-то вечером за ужином – особое блюдо «от Кёрби»: остатки мясного хлеба обмакнуть в тесто и обжарить во фритюре –  я спрятал пару кусочков для Джея и Триш, а следом ещё несколько консервированных горошин. Вдруг дядя Кёрби сказал:

Ты зачем еду в рукава суёшь, а?

Я попытался придумать объяснение, которому он поверит, но понял, что эта черта уже пройдена, и склонил голову над тарелкой.

– Слушай, Ты, – сказал дядя Кёрби, тряхнув перебинтованной рукой мне в лицо, – что-то тут неладно. Не знаю, что за игру ты затеял, мелюзга, но, похоже, пришло время для превентивного удара.

Он привязал меня к кухонному стулу на вечер, а потом наручниками пристегнул за лодыжку к койке. Той ночью выпал первый снег. Джей появился поздно и стал стряхивать снег с кротовых ботинок.

– Триш просила попрощаться с тобой за нее, Старик, – сказал он. – Дико здесь что-то в последнее время.

Я отвернулся к стене.

– Она сказала, что хочет назвать ребенка в твою честь – конечно, если это не девочка: «Старик» – неподходящее имя для девочки.

Я не засмеялся. Когда изо всех сил сдерживаешь слезы, от смеха легко расплакаться.

 – В этот раз всё не как с медовым месяцем, Старик, – сказал Джей. Он пытался спицей-шпагой вскрыть замок на наручниках. – Мы так и не доехали до Мотеля любви, но это лето, наше время здесь – вот что было для нас медовым месяцем. Я этого никому не рассказывал, но, быть может, если тебе повезет встретить кого-то, рядом с кем чувствуешь себя так, будто сердце одето в смокинг, будто душа стоит у алтаря, залитая лунным светом, и жизнь проносится, как лимузин на красный свет, – может, тогда ты поймешь, каково это: открываешь глаза – а ты словно фигурка со свадебного торта посреди дороги, посреди пустой трассы, и ни малейшего понятия о том, как ты там оказался, но, с другой стороны, так ведь всё и появляется – из ниоткуда, верно?

На следующую ночь они не вернулись, и я понял, что больше их не увижу, так что я вскрыл замок спицей-шпагой, оставленной Джеем, – так, как он это делал – перерезал веревку с банками и ботинками, привязанными к велосипеду, и тоже уехал. Это было непросто. Дядя Кёрби расставил мины по периметру. Я знал, что он будет искать меня, знал, что для него это будет отрывком из той единственной истории, которую он мне читал – «Опаснейшая игра». Но у меня была своя тайная трасса, и я знал её – я этого никому не рассказывал – знал раздолбанную полоску асфальта, призрак бывшей двухполосной дороги, заросшей травой – от неё ничего не осталось, кроме линии посередине, проходящей через трясину. Я ехал по линии, словно балансировал на острие лезвия. И она привела меня сюда.