Происхождение поэта. Владимир Котельников о творчестве Владимира Кострова
...Что входит в месторазвитие? Природная среда вместе с сельскими угодьями, родовое и семейное окружение, крестьянский дом с огородом и полевым хозяйством, домашние животные, быт, нравы, обычаи, поверья, будничный и праздничный обиход, местная народная речь.
Таково месторазвитие – если не заглядывать за пределы двадцатого столетия – Сергея Клычкова, Сергея Есенина, Виктора Бокова, Михаила Алексеева, Николая Тряпкина, Ивана Акулова (оно отразилось в его романах «Касьян остудный», «Ошибись, милуя»), Фёдора Абрамова, Алексея Прасолова, Николая Рубцова, Василия Белова и других наших почвенников, послевоенное поколение которых получило от иных городских критиков прозвище деревенщиков.
Очевидно, что истоки мироотношения поэзии Кострова находятся именно там, и сложившийся первоначальный жизненный опыт был опытом любви к тому окружающему миру во всех его человеческих, природных и вещественных подробностях, как раз и составляющих почву русского бытия и культуры. С годами этот опыт врастал в следующие слои существования, но связанная с ним эмоциональная память никогда не стиралась – напротив, давала свои краски расширявшейся и усложнявшейся картине жизни. С тем опытом не входили в противоречие ни естественно-научное образование, ни профессиональная работа инженера-химика, ни освоение гуманитарных знаний, ни даже вторая любовь – Москва. Всё это нашло своё место и активно присутствует в творчестве Владимира Кострова. И при этом он остаётся верен своим почвенным, так сказать, «натуральным» началам и не становится энтузиастом современной цивилизации, урбанизма, политических перемен, а как поэт – не впадает в зависимость от чисто книжной литературности. Об этом сказал он прямо и не без вызова в стихотворении 1970 года «В день моего рождения…», где явно различима авторская декларация:
<...>
Родня моя деревенская –
это ж моя судьба!
Живущая льном и рожью,
сгорбленная в спине,
пулею и вошью
пытанная на войне.
<...>
Ей дано от рожденья –
только паши да сей.
Но полезней навоз из конюшни,
чем книжник и фарисей».
<...>
Разумеется, триумфы научно-технического прогресса 1950–1960-х годов захватили Кострова, они отразились в настроениях и стихах: молодость жаждет движения, обновления, устремлена в будущее, всегда лучшее для неё. С молодыми тогда был заодно и Костров: «Я лечу, ощущая сыном века себя…» («На «Метеоре», 1959).
