The Girl in the Flammable Skirt / Девушка в огненной юбке

Эми Бендер (Aimee Bender) (р. 1969) - американская писательница, создающая необычные визуальные образы с элементами сюрреализма, магического реализма, фэнтази, даже абсурда. Рассказ «Девушка в огненной юбке» явно рассчитан на эпатаж читателя. У героини рассказа за спиной неподъемный рюкзак с камнями, отец прикован к инвалидному креслу, парень прячется в шкафу ее спальни, но за этими метафорами скрыто нечто большее.

Перевод с английского выполнила студентка 3-го курса Лана Матуа, семинар Владимира Олеговича Бабкова.


Изображение от Freepik

Эми Бендер – американская писательница. Она известна своими рассказами в жанре магического реализма. Ее первая книга, сборник рассказов «Девушка в огненной юбке» 1998 года, была отмечена New York Times и оставалась семь недель в списке бестселлеров Los Angeles Times. Её последний роман The Butterfly Lampshade вошёл в лонглист премии PEN/Jean Stein Award. Она является лауреатом премии Alex Awards 2011 года. В 2009 году Бендер стал действующим судьей премии Flatmancrooked Writing Prize, писательской премии издательства Flatmancrooked Publishing.

The Girl in the Flammable Skirt

by Aimee Bender

When I came home from school for lunch my father was wearing a backpack made of stone.

Take that off, I told him, that’s far too heavy for you.

So he gave it to me.

It was solid rock. And dense, pushed out to its limit, gray and cold to the touch. Even the little zipper handle was made of stone and weighed a ton. I hunched over from the bulk and couldn’t sit down because it didn’t work with chairs very well so I stood, bent, in a corner, while my father whistled, wheeling about the house, relaxed and light and lovely now.

What’s in this? I said, but he didn’t hear me, he was changing channels.

I went into the TV room.

What’s in this? I asked. This is so heavy. Why is it stone? Where did you get it?

He looked up at me. It’s this thing I own, he said.

Can’t we just put it down somewhere, I asked, can’t we just sit it in the corner?

No, he said, this backpack must be worn. That’s the law.

I squatted on the floor to even out the weight. What law? I asked. I never heard of this law before.

Trust me, he said, I know what I’m talking about. He did a few shoulder rolls and turned to look at me. Aren’t you supposed to be in school? he asked.


I slogged back to school with it on and smushed myself and the backpack into a desk and the teacher sat down beside me while the other kids were doing their math.

It’s so heavy, I said, everything feels very heavy right now.

She brought me a Kleenex.

I’m not crying, I told her.

I know, she said, touching my wrist. I just wanted to show you something light.

Here’s something I picked up:

Two rats are hanging out in a labyrinth.


One rat is holding his belly. Man, he says, I am in so much pain. I ate all those sweet little sugar piles they gave us and now I have a bump on my stomach the size of my head. He turns on his side and shows the other rat the bulge.

The other rat nods sympathetically. Ow, she says.


The first rat cocks his head and squints a little. Hey, he says, did you eat that sweet stuff too?

The second rat nods.

The first rat twitches his nose. I don’t get it, he says, look at you. You look robust and aglow, you don’t look sick at all, you look bump-free and gorgeous, you look swinging and sleek. You look plain great! And you say you ate it too?

The second rat nods again.


Then how did you stay so fine? asks the first rat, touching his distended belly with a tiny claw.

I didn’t, says the second rat. I’m the dog.

My hands were sweating. I wiped them flat on my thighs.


Then, ahem, I cleared my throat in front of my father. He looked up from his salad. I love you more than salt, I said.

He seemed touched, but he was a heart attack man and had given up salt two years before. It didn’t mean that much to him, this ranking of mine. In fact, “Bland is a state of mind” was a favorite motto of his these days. Maybe you should give it up too, he said. No more French fries.

But I didn’t have the heart attack, I said. Remember? That was you.


In addition to his weak heart my father also has weak legs so he uses a wheelchair to get around. He asked me to sit in a chair with him once, to try it out for a day.

But my chair doesn’t have wheels, I told him. My chair just sits here.

That’s true, he said, doing wheelies around the living room, that makes me feel really swift.

I sat in the chair for an entire afternoon. I started to get jittery. I started to do that thing I do with my hands, that knocking-on-wood thing. I was knocking against the chair leg for at least an hour, protecting the world that way, superhero me, saving the world from all my horrible and dangerous thoughts when my dad glared at me.

Stop that knocking! he said. That is really annoying.

I have to go to the bathroom, I said, glued to my seat.

Go right ahead, he said, what’s keeping you. He rolled forward and turned on the TV.


I stood up. My knees felt shaky. The bathroom smelled very clean and the tile sparkled and I considered making it into my new bedroom. There is nothing soft in the bathroom. Everything in the bathroom is hard. It’s shiny and new; it’s scrubbed down and whited out; it’s a palace of bleach and all you need is one fierce sponge and you can rub all the dirt away.

I washed my hands with a little duck soap and peered out the bathroom window. We live in a high-rise apartment building and often I wonder what would happen if there was a fire, no elevator allowed, and we had to evacuate. Who would carry him? Would I? Once I imagined taking him to the turning stairway and just dropping him down the middle chute, my mother at the bottom with her arms spread wide to catch his whistling body. Hey, I’d yell, catch Dad! Then I’d trip down the stairs like a little pony and find them both splayed out like car accident victims at the bottom and that’s where the fantasy ends and usually where my knocking-on-wood hand starts to act up.




* * *

Paul’s parents are alcoholics and drunk all the time so they don’t notice that he’s never home. Perhaps they conjure him up, visions of Paul, through their bleary whiskey eyes. But Paul is with me. I have locked Paul in my closet. Paul is my loverboy, sweet Paul is my olive.

I open the closet door a crack and pass him food. He slips the dirty plates from the last meal back to me and I stack them on the floor next to my T-shirts. Crouched outside the closet, I listen to him crunch and swallow.

How is it? I ask. What do you think of the salt-free meatball?

Paul says he loves sitting in the dark. He says my house is so quiet and it smells sober. The reason it’s so quiet is because my father feels awful and is resting in his bedroom. Tiptoe, tiptoe round the sick papa. The reason it smells sober is because it is so sober. I haven’t made a joke in this house in ten years at least. Ten years ago, I tried a Helen Keller joke on my parents and they sent me to my room for my terrible insensitivity to suffering.

I imagine in Paul’s house everyone is running around in their underwear, and the air is so thick with bourbon your skin tans from it. He says no; he says the truth is his house is quiet also. But it’s a more pointy silence, he says. A lighter one with sharper pricks. I nod and listen. He says too that in his house there are moisture rings making Olympian patterns on every possible wooden surface.

Once instead of food I pass my hand through the crack. He holds it for at least a half hour, brushing his fingers over my fingers and tracing the lines in my palm.


You have a long lifeline, he says.

Shut up, I tell him, I do not.

He doesn’t let go of my hand, even then. Any dessert?

I produce a cookie out of my front shirt pocket.

He pulls my hand in closer. My shoulder crashes against the closet frame.

Come inside, he says, come join me.

I can’t, I say, I need to stay out here.

Why? He is kissing my hand now. His lips are very soft and a little bit crumby.

I just do, I say, in case of an emergency. I think: because now I’ve learned my lesson and I’m terribly sensitive to suffering. Poor poor Helen K, blind-and-deaf-and-dumb. Because now I’m so sensitive I can hardly move.

Paul puts down his plate and brings his face up close to mine. He is looking right at me and I’m rustling inside. I don’t look away. I want to cut off my head.

It is hard to kiss. As soon as I turn my head to kiss deeper, the closet door gets in the way.

After a minute Paul shoves the door open and pulls me inside with him. He closes the door back and now it is pitch black. I can feel his breath near mine, I can feel the air thickening between us.

I start shaking all over.

It’s okay, he says, kissing my neck and my shoulder and my chin and more. He lets me out when I start to cry.

My father is in the hospital on his deathbed.

Darling, he says, you are my only child, my only heir.

To what? I ask. Is there a secret fortune?

No, he says, but you will carry on my genes.

I imagine several bedridden, wheelchaired children. I imagine throwing all my children in the garbage can because they don’t work. I imagine a few more bad things and then I’m knocking on his nightstand and he’s annoyed again.

Stop that noise, he says, I’m a dying man.

He grimaces in agony. He doesn’t die though. This has happened a few times before and he never dies. The whole deathbed scene gets a little confusing when you play it out more than twice. It gets a bit hard to be sincere. At the hospital, I pray a lot, each time I pray with gusto, but my prayers are getting very strained; lately I have to grit my teeth. I picture his smiling face when I pray. I push that face into my head. Three times now when I picture this smiling face it explodes. Then I have to pray twice as hard. In the little hospital church I am the only one praying with my jaw clenched and my hands in fists knocking on the pew. Maybe they think I’m knocking on God’s door, tap tap tap. Maybe I am.

When I’m done, I go out a side door into the day. The sky is very hot and the hospital looks dingy in the sunlight and there is an outdoor janitorial supply closet with a hole in the bottom, and two rats are poking out of the hole and all I can see are their moving noses and I want to kick them but they’re tucked behind the door. I think of bubonic plague. I think about rabies. I have half a bagel in my pocket from the hospital cafeteria and the rats can probably smell it; their little noses keep moving up and down frantically; I can tell they’re hungry. I put my hand in my pocket and bring out the bagel but I just hold it there, in the air. It’s cinnamon raisin. It smells like pocket lint. The rats don’t come forward. They are trying to be polite. No one is around and I’m by the side of the hospital and it’s late afternoon and I’m scot-free and young in the world. I am as breezy and light as a wing made from tissue paper. I don’t know what to do with myself so I keep holding on tight to that bagel and sit down by the closet door. Where is my father already? I want him to come rolling out and hand over that knapsack of his; my back is breaking without it.

I think of that girl I read about in the paper — the one with the flammable skirt. She’d bought a rayon chiffon skirt, purple with wavy lines all over it. She wore it to a party and was dancing, too close to the vanilla-smelling candles, and suddenly she lit up like a pine needle torch. When the boy dancing next to her felt the heat and smelled the plasticky smell, he screamed and rolled the burning girl up in the carpet. She got third-degree burns up and down her thighs. But what I keep wondering about is this: that first second when she felt her skirt burning, what did she think? Before she knew it was the candles, did she think she’d done it herself? With the amazing turns of her hips, and the warmth of the music inside her, did she believe, for even one glorious second, that her passion had arrived?

Девушка в огненной юбке

Эми Бендер

В обед я пришла из школы домой и увидела на отце каменный рюкзак.

— Сними его, — сказала я, — тебе же тяжело.

И он отдал его мне.

Это был цельный камень. Твердый, обтесанный, серый и холодный на ощупь. Даже маленькая застежка на молнии была из камня и весила тонну. Я сгорбилась под этой тяжестью, сесть на стул с такой ношей не получалось, так что я осталась на ногах. Так и стояла, согнувшись в углу, а отец насвистывал, весело и легко раскатывая в инвалидной коляске по дому.

— Что в нем? — спросила я. Но он переключал каналы и не слышал вопроса. Я вошла в комнату, где стоял телевизор.

— Что в нем? —  повторила я. – Он такой тяжелый! Почему он каменный? Где ты его взял?

— Это мое, — поднял на меня глаза отец.

— Может, его куда-нибудь поставить? В угол, например, — предложила я.

— Нет, — ответил он, — этот рюкзак нужно носить. Таков закон.

Чтобы было полегче, я присела на корточки.

— Какой еще закон? — спросила я. — Я о таком не слышала.

— Поверь мне на слово, — сказал отец, — я знаю, о чем говорю. –Он размял затекшие плечи, повернулся ко мне и спросил: — Ты почему не в школе?

Я вернулась в школу, с рюкзаком на плечах втиснулась за парту. Учительница села рядом со мной, пока другие дети решали задачки.

— Он очень тяжелый, — сказала я, - мне все сейчас кажется таким тяжелым!

Она протянула мне салфетку.

— Я не плачу, — сказала я.

— Знаю, - она коснулась моей руки. — Просто хотела показать тебе что-нибудь легкое.

Вот что мне попалось:

Две крысы ютятся в лабиринте, он и она. Он держится за живот.

— Проклятье, — говорит он, — как больно! Я съел весь сахар, который нам насыпали, и теперь у меня на животе шишка размером с голову. – Он поворачивается на бок и показывает другой крысе нарост.

Та сочувственно кивает.

— Ой, — вдруг вскрикивает она.

Он вскидывает голову и прищуривается.

— Эй, ты тоже ела сахар? — спрашивает он.

Она кивает.

Первая крыса дергает носом.

— Не понимаю, — говорит он, — посмотри на себя. На вид ты здорова и свежа, ты совсем не выглядишь больной, у тебя нет шишек, ты подтянутая и стройная. Ты выглядишь просто великолепно! И ты говоришь мне, что мы ели одно и то же?

Вторая крыса снова кивает.

— Так как же ты осталась в такой прекрасной форме? —спрашивает он, трогая крошечным коготком свой вздутый живот.

— Никак, — отвечает вторая крыса. — Я собака.

Мои руки вспотели. Я вытерла их о штаны. Затем, кхм, прочистила горло, стоя перед отцом. Он отвел взгляд от салата.

— Я люблю тебя больше, чем соль, — сказала я.

Мне показалось, что это его тронуло, хотя соль и не значила теперь для него так уж много. Он пережил сердечный приступ и отказался от соли два года назад. Его любимым девизом стало «Пресность– это состояние души».

— Тебе тоже надо бы отказаться от соли, — сказал он, —никакой больше картошки фри.

— Но у меня ведь не было сердечного приступа, — заметила я. –  Он был у тебя.

У отца было не только больное сердце, но и слабые ноги. Поэтому он передвигался на инвалидном кресле. Как-то раз он попросил меня просидеть на стуле целый день, хотел, чтобы я побывала в его шкуре.

— Но у моего стула нет колес, — сказала ему я. — Это обычный стул.

— Именно! — сказал он, наматывая круги по гостиной. — Оттого что ты сидишь на месте, мне кажется, что я очень быстрый.

И так я просидела на стуле весь день. Я задергалась, как обычно со мной бывает, и стала нервно постукивать по стулу рукой. Стучала по ножке стула уже не меньше часа, тем самым защищая мир, прямо как супергерой, спасающий мир от своих же чудовищных, опасных мыслей. Отец посмотрел на меня.

— Прекрати! — сказал он. — Это очень раздражает.

— Я хочу в туалет, — сказала я, прилипнув к сиденью.

— Ну так иди, — ответил он. — Что тебе мешает?

Он прокатился вперед и включил телевизор.

Я поднялась. Колени дрожали. В ванной пахло чистотой, плитка сверкала, и я решила сделать здесь свою новую спальню. В ванной нет ничего мягкого. Все твердое. Она блестит новизной, вычищена до белизны. Здесь царствует отбеливатель, и чтобы оттереть грязь, нужна лишь жесткая губка.

Я вымыла руки мылом в форме утенка и выглянула в окно. Мы живем в многоэтажке, и я частенько задумываюсь о том, что, случись пожар, лифты заблокируют, и нам придется эвакуироваться. Кто его понесет? Я? Однажды я представила, как несу его к винтовой лестнице и просто сбрасываю в пролет, а мама стоит внизу, широко раскинув руки, чтобы поймать его летящее со свистом тело.

— Эй! — прокричала бы я. — Лови папу!

А потом проскакала бы по лестнице, как маленький пони, и нашла бы их обоих внизу, распластанными, как жертвы дорожной аварии. На этом моя фантазия, как правило, обрывалась, а рука начинала постукивать по стулу.


* * *

Родители Пола – алкоголики, они все время пьяны и даже не замечают, что он не появляется дома. Их зрение так затуманено виски, что, возможно, им мерещится, будто он рядом. Но Пол со мной. Я заперла Пола в своем шкафу. Пол - мой любимый, Пол – мое солнышко.

Я приоткрываю дверцу шкафа и передаю ему еду. Он протягивает мне грязные тарелки с прошлого обеда, я складываю их у шкафа, рядом с футболками. Присев у дверцы, слушаю, как он жует и глотает.

— Ну как ты? — спрашиваю я. — Как тебе фрикадельки без соли?

Пол говорит, что ему нравится сидеть в темноте. Говорит, что у меня дома тишина и пахнет трезвостью. Тишина – потому что отцу нездоровится, и он отдыхает у себя. На цыпочках, на цыпочках вокруг больного папочки. Пахнет трезвостью – потому что отец не пьет. Я не шутила в этом доме лет десять. Именно столько прошло с тех пор, как я рассказала родителям одну из шуток Хелен Келлер и они отправили меня в мою комнату в наказание за крайнюю бесчувственность.

Я представляю, что дома у Пола все бегают в нижнем белье, а воздух настолько пропитан бурбоном, что кожа бронзовеет. Он возражает, говорит, что в его доме тоже тихо. Но тишина эта колкая. Более легкая, но с острыми шипами. Я киваю и слушаю. Еще он говорит, что у него дома всюду влажные круги от стаканов, вроде олимпийских эмблем на деревянных поверхностях.


Однажды вместо еды я сую в щель руку. Он держит ее не меньше часа, водя своими пальцами по моим и прослеживая линии на моей ладони.

— У тебя длинная линия жизни, — говорит Пол.

— Замолчи, — отвечаю я. — Неправда.

Он не отпускает руку.

— Есть что-нибудь на десерт?

Я достаю из переднего кармана рубашки печенье. Он притягивает руку ближе. Я ударяюсь о шкаф плечом.

— Залезай, — говорит он. — Иди ко мне.

— Не могу, мне нужно остаться здесь.

— Почему? — Он целует мне руку. У него очень мягкие, немного потрескавшиеся губы.

— На всякий случай, вдруг что-нибудь произойдет, — отвечаю я. А про себя думаю: потому что я выучила урок и теперь крайне чувствительна к страданиям. Бедная, несчастная Хелен К., слепо-глухо-немая. А теперь я стала так чувствительна, что едва могу сдвинуться с места.

Пол отставляет тарелку и приближает свое лицо к моему. Он пронизывает меня взглядом, и у меня внутри все трепещет. Я не отворачиваюсь. От неловкости готова отрезать себе голову.

 Целоваться непросто: дверь шкафа встает на пути, как только я поворачиваю голову, чтобы ответить на его поцелуй. Через мгновение Пол толчком открывает дверь и затаскивает меня внутрь. Дверь захлопывается, и мгновенно повисает кромешная тьма. Чувствую его дыхание, чувствую, как воздух между нами сгущается. Я начинаю дрожать всем телом.

— Все хорошо, — говорит он и целует меня в шею, плечо, подбородок... Но отпускает, когда я начинаю плакать.

Отец в больнице на смертном одре.

— Дорогая, ты мой единственной ребенок, — говорит он. —Единственная наследница.

— Наследница чего? — спрашиваю я. — У тебя есть тайное состояние?

— Нет, но в тебе мои гены и ты продолжишь род.

Я представляю себе детей, прикованных к постели, детей на инвалидных колясках. Представляю, как выбрасываю своих детей на помойку, потому что они с дефектами. Представляю еще кучу всего плохого, а потом стучу по его тумбочке, и он снова сердится.

— Прекрати стучать, я при смерти! — говорит он.

 Он гримасничает в агонии, но не умирает. Такое случалось и прежде, но он так и не умер. Вся эта сцена на смертном одре выглядит нелепо, если разыгрывать ее больше двух раз. Становится трудно проявлять искренность. Я часто молюсь в больнице, но в последнее время это дается мне все с большим трудом, приходится скрипеть зубами. Во время молитвы представляю его улыбающееся лицо. Я вдалбливаю это лицо в свою голову. Уже трижды в моем воображении его улыбающееся лицо взрывается. И тогда мне приходится молиться вдвое усердней. В маленькой больничной церкви я молюсь в одиночестве, крепко стиснув зубы и сжав кулаки, которыми стучу по скамье. Может быть, они думают, что я стучусь в дверь к Богу, тук-тук. Может, так и есть.

После молитвы я выхожу через боковую дверь на улицу. Небо раскалено, больница выглядит мрачно в солнечном свете, а снаружи находится кладовая привратника, в полу которой дыра, оттуда высовываются две крысы, и я вижу только их дергающиеся носы, которые хочу пнуть, но они быстро прячутся за дверью. Я думаю о бубонной чуме. Думаю о бешенстве. У меня в кармане половина кренделя из больничного буфета, и крысы, наверное, чувствуют запах съестного. Они лихорадочно двигают носиками вверх-вниз, я вижу, что они голодны. Опускаю руку в карман и достаю крендель, но держу его высоко. Он с изюмом и корицей. Он пахнет карманным ворсом. Крысы не высовываются. Проявляют вежливость. Вокруг никого, я стою у больницы, на дворе поздний вечер, а я молода и свободна. Я легка и воздушна, как бумажный самолетик. Не знаю, куда себя деть, поэтому крепко держу крендель и присаживаюсь у дверцы кладовки. Где же отец? Хочу, чтобы он уже поскорее выкатился и отдал мне свой рюкзак, без него у меня ломит спину.

Я думаю о девушке, о которой читала в газете, – о той, в огненной юбке. Она купила шифоновую юбку, с узорами по всей длине. Надела ее на вечеринку, и там танцевала слишком близко к свечам с запахом ванили, и вдруг юбка загорелась, как факел. Парень, который танцевал рядом, ощутил жар и почувствовал запах гари, закричал и повалил полыхающую девушку на пол. Она получила ожог третей степени. Но меня интересует другое: в ту секунду, когда она почувствовала, что ее юбка горит, что она подумала? Прежде чем поняла, что это из-за свечи, пришло ли ей в голову, что она сама разожгла огонь? Хоть на один восхитительный миг поверила ли она, что от прекрасных движений бедрами и теплоты музыки внутри вспыхнула ее страсть?