The Plan / План

Рассказ Сигрид Нуньез «План», включенный в сборник лучших американских рассказов за 2019-ый год, перевела студентка 5-го курса Анна Лысикова, семинар Виктора Петровича Голышева.

“The Plan” by Sigrid Nunez. First published in LitMag, Issue 2. Copyright © 2018 by Sigrid Nunez. Reprinted by permission of Sigrid Nunez.


Сигрид Нуньез (Sigrid Nunez) – американская писательница и руководитель творческого семинара Бостонского университета. Сегодня в копилке у Нуньез восемь романов и несчетное количество рассказов и эссе, отмеченных различными международными премиями. Ее "малая проза" появляется на страницах таких журналов, как «The New York Times», «The New York Review of Books», «The Paris Review», «Harper's», «The Wall Street Journal». Персонажами ее произведений часто выступают асоциальные, страдающие и даже маргинальные личности, отвергнутые обществом и одержимые фобиями или болезненными наклонностями.

The Plan

HE WANTED TO HAVE more culture. This was what he always thought when he found himself at Lincoln Center. He remembered coming here on a school trip once, about ten years ago, when the complex was still partly under construction. There’d been some kind of tour and a concert-lecture for kids from different schools in the city. It had gone on and on, of no interest to him. He had never been back. He’d never even thought of going back. But earlier that summer of ’76, on one of his long city walks, he happened to arrive at the plaza.

It was evening but the sun was still very bright. From a distance he could see rainbows dancing in the fountain spray. He had started to walk closer for a better view, though, of course, as soon as he did that the rainbows vanished. Since then he had returned several times, more than once around the same hour. But he never saw the rainbows again.

Tonight he’d been walking for almost two hours. He sat down to rest on the lip of the fountain, refreshed by the spray that dampened the back of his shirt and his neck. He had an image of his mother, spritzing shirts from an atomized plastic bottle as she ironed them. Unless he was mistaken, this was the first time he’d thought of his mother in a long while.

He sat smoking a cigarette, cooling off and looking around him. It was near curtain time, and the plaza streamed with people going to the various theaters. Most of the men were in suits and ties. The women wore dresses that bared their shoulders, high heels, and evening makeup. The warm air was infused with the mingled smells of their perfume and hair spray.

It would not have occurred to him to see if he could get a ticket to any of the performances. Not just because he was out of his element, but because, from what he could tell, everyone seemed to be with somebody else. A person by himself would stick out—like a person eating alone in a fancy restaurant. If you were rich you could get away with that kind of thing, you’d only be seen as eccentric, maybe. But he thought an ordinary person, especially a man, would be looked on with suspicion.

So he wouldn’t have thought of going to a performance alone, and he didn’t know anyone he would ask to go with him. He had no idea if he’d enjoy a concert here any more than he’d enjoyed the one he’d been to as a kid. But, starting with the first time his rambles had led him to Lincoln Center, the idea had taken shape: he would like to know more about music and art.

As a kid, he’d been a big reader. Later, for some reason he lost the habit. Now he thought he would like to read more, not just newspapers and magazines, but big, interesting books—books that a lot of other people were also reading.


Get more culture. He put that on the list. The list of things to do after. For now, though, too much thinking about anything not connected with his plan was a distraction, and too much distraction would not do. That was how these walks had gotten started. He had discovered how, when you had something important to work out, long walks could be helpful. He couldn’t think well at home, not even when he was alone. And when Harley was there he couldn’t think at all. Harley’s effect on his thinking was like the effect on their TV when their neighbor was in his garage using one of his power tools. It would not take living much longer with Harley to turn his brain into mush.

Where they lived people didn’t walk. He was sure he’d never seen anyone in his neighborhood out walking unless it was with a dog. Again, a lone man would have stuck out. He would have felt too conspicuous strolling through the streets. The town had a park but it was small, and since lately it had become the turf of drug addicts it was often cruised by the cops. In the city, on the other hand, you could walk forever, invisible, unhassled. It was a mystery to him how all the bustle only made it easier for him to think.


Two young women sat down next to him. They began talking, raising their voices above the splash of the fountain. They had been shopping. They were pleased silly with themselves and the swimsuits and sandals they’d snagged for next to nothing thanks to the big end-of-summer sales. He had no desire to listen to their babble, but they could not be ignored. Both had high-pitched, almost squealing voices, and one had the bad habit of saying everything twice.


He flicked his cigarette butt into the fountain and stood up.

“Why’d that guy give us a dirty look?” said one of the women.

“I don’t know,” said the other. “I don’t know.”


This would not do. It had been automatic—he wasn’t at all aware of having given those two any special look—and it would not do. Not knowing exactly how he was behaving and how he was being perceived could be fatal. (Yes, I remember him vividly: he looked at me like he wanted to strangle me.)

Most crimes were never solved, and heading the list of reasons was the failure of people to notice things. Everyone knew that. Like most people planning a crime, he was counting on it. He had no intention of getting caught, and yet he often found himself picturing a TV reporter standing in front of his house: Neighbors of the twenty-three-year-old alleged killer were stunned to learn . . .

It might be bad luck to keep imagining the scene of your own arrest, but the point that needed hammering was that everyone should be shocked. (Roden Jones? He was the last guy we’d have suspected!)


Walking down Broadway, he watched the colored lights glow brighter and more lurid as the sky grew darker. As always, when he reached Times Square his pace slowed and his heartbeat accelerated. He had to maneuver around the crowds that collected to gawk at the street acts. One was a shirtless skeleton singing falsetto. Night in the CITY looks PRETTY to me. It amazed him that anyone would reward a person who sang like a cat getting fucked. And he hated Joni Mitchell. Joni Mitchell was a candidate. But the open guitar case at the man’s feet was filled with bills, even a couple of twenties.


Most of the other panhandlers out tonight weren’t bothering to offer entertainment—unless you counted the Hare Krishnas chanting.


Knots of cops stood around, looking sullen and bored. Or maybe just pretending to be bored. A man with a tattered Bible preached Christ’s coming. (“And maybe when He come He get you a new Bible, huh, bro?” jeered a passerby.) A girl sat on a subway grate, hugging her knees, a paper Orange Julius cup at her bare toes. Fifteen, sixteen years old, pretty, but filthy. A born-too-late hippie. She was nodding with closed eyes when he first saw her. But just as he passed she jerked her head up and looked straight at him.


The contrast between the pure blue pools of her eyes and her smut-streaked face was startling. But the look she gave him—a look of unmistakable horror and sadness, as though she knew exactly what he was planning—made him flush and sharply turn his face away.


He’d meant to catch the next train home, but instead he stopped in the Emerald Pub near the station. It was a place he knew well, though he always ignored the other regulars and behaved as if he’d never seen the bartender before.

The encounter with the street girl had rattled him. But he was not superstitious—she was obviously just some deranged kid, maybe high, maybe even hallucinating—and after two scotches he was himself again.

By the time he got home Harley would probably have gone to bed. If not, she’d give him a hard time. If she’d been hitting the scotch herself, she might throw or break something. But it was all a sham. She didn’t really care where he’d been—not in her heart, anyway.

On the train back to Long Island he found himself sitting across from a woman slumped in her seat, nodding. She was about his age, attractive despite a few pimples. She was wearing a tight denim skirt short enough to create a mouse hole at the top of her bare thighs. He and several other men sitting nearby glued their eyes to the spot like cats, collectively willing her to relax deeper.


Suddenly she pulled herself upright. She glared at Roden and made a big show of placing the handbag she’d been holding at her side onto her lap. He ignored her, but inside he was sniggering. Wearing a skirt that all but exposed your crotch when you sat down, being outraged when men took notice—that was women. Earlier that day, he’d witnessed another one—in a dress that, folded twice, would’ve fit like a hanky into his pocket—tear into an old bum for whistling at her.


The girl opened her bag and dug out a stick of gum. She tore off the wrapper, dropped it to the floor, and crammed the gum into her mouth. Soon she was happily chewing and snapping. She was some kind of champion, apparently. It didn’t seem possible anyone could snap gum that loud.

When he got up to move to another seat she shot him a smug look, as if she’d scored a triumph over him.

She is a candidate, he thought. What a joy it would’ve been to go back and make her choke on that gum, to squeeze her neck until the pimples burst.

When the train reached his stop he did not go straight home but drove instead to a nearby street, where at least half the houses stood deserted. The last house on the right was reddish-pink in daylight, the walls peeling badly, as if the house had sunburn. But at night it might have been any color.

In a front window throbbed a lime-green neon sign: READINGS BY LOLA.

He was let in by a man wearing Ho Chi Minh sandals and a soiled undershirt who shuffled wordlessly back to his beer and the TV show he’d been watching in the dark. The lights in the room at the back of the house were on, and though the TV was so loud that it might as well have been in there with her, the woman had been sleeping. She rubbed her eyes and uttered a low, disgruntled sound when the door opened. She was wearing a red bra and a black nylon half slip.

When she saw who it was she made an effort to smile, saying, “Hey, Jake”—the name he’d given her—and rolled onto her stomach. She slid the slip up over her hips, exposing blue-mottled thighs and a massive doughy rump. On one cheek, a mark the shape and color of a plum, as if a giant had pressed his thumb there.

As though from a tower he plunged into that familiar paradoxical state in which his senses were both blunted and incredibly heightened. He no longer asked himself why, no matter who the woman—girlfriend or stranger, whore or lawful wedded wife—he had never had sex without shame.


If it was going to look like a robbery, it would be better if it wasn’t at home. For one thing, break-ins were infrequent in their neighborhood, and besides, there was an alarm.

Two years ago, when they were on their honeymoon, their hotel room had been robbed. This was in Aruba, and that particular night they were out at a club. In spite of warnings from hotel management, they had neglected to lock their patio door. It was no big loss—just a few pieces of Harley’s costume jewelry. Other than that, they’d been delighted with Aruba and with that particular little two-story hotel, where every room had either a balcony or a patio facing the sea. Harley had been talking about going back ever since.

He remembered how easy it had been for the thief to enter. And he thought how often it happened that a thief caught in the act ended up committing murder—usually out of panic, but surely in some cases because, at the sight of a helpless victim, the thief’s blood jumped, and the beast that might otherwise have slept roared to life.

Strange, that he couldn’t remember the precise moment when he’d decided to subtract Harley. Sometimes it seemed as if the idea had always existed, ever since they’d known each other, as it seemed he had always hated her, though of course he knew this was false.

He’d been barely out of his teens when he proposed to her. His mother’s death that year had left him alone. His father had died a few days before Roden’s fifteenth birthday—killed one day on his way to work when his Pontiac hit a giant pothole and threw itself into an oncoming car. After the settlement, his mother had bought a house near the ocean and, with the help of a string of boyfriends, proceeded to go through the rest of the money at such a pace that there might have been nothing left if she hadn’t succumbed to a bad case of lupus.

Roden’s uncle Gene was afraid that inheriting a large sum of money would squelch what little motivation Roden appeared to have. It was true that he’d come of age with no particular goals, but he believed this would have happened anyway. It was how he was made. He’d always been a bad student, and in spite of an IQ score he was told was above average he’d never had any interest in going to college.

He was still in school when his mother’s health first started to fail. He’d stayed with her till the end, not thinking much about the future, and after she was gone he wasn’t sure what to do with himself. He believed he’d think of something—he was still young, after all. Look how the money had come to him. His uncle warned him that a dollar didn’t go as far as it used to, and Roden shouldn’t forget that most of his life was still ahead of him. But Roden believed that if everyone would just leave him alone, let him think in peace, he’d discover what to do. And for the moment he was glad he didn’t have to work at some shit job like so many other people. The very idea made him sick. He was sure he’d become a thief or some kind of con man, or a drug dealer, like his old school pal Lanny, before he’d ever have let that happen. Those who chose the path of crime earned more respect from him than all the working stiffs.

Not that he was afraid to get his hands dirty. Gene, who worked as a contractor, put him on a crew from time to time, and he liked the achy, wasted feeling he had at the end of a day of manual labor, the hard-earned cash Gene stuffed into his shirt pocket. But that didn’t mean he wanted to make a career of it.

That sizzling August day when he met Harley for the first time (at Jones Beach, posed on a towel like a pinup in a leopard-skin bikini), she was a keypunch operator working in an office in the Chrysler Building. But once they were engaged she quit. She was two years older than Roden, who was surprised to learn that she was in no hurry to get pregnant. He’d always thought a woman couldn’t wait to have kids. Though she was never a loving mother herself—though she heaped sarcasm on her son and beat him with an extension cord—his mother had always assured him this was a universal truth.


But it meant nothing to him, either, that Harley wanted to put off motherhood. His cousin and best man, Ryan, warned him that, wedding accomplished, everything would change. This was another universal truth.


“Suddenly, she’s got you where she wants, she thinks she’s the boss of you, and everything you do is wrong. And once the first kid arrives, she’s got no more time for you. And then the weight comes on, and there’s something about this weight that seems to cause headaches or cramps most nights of the week. Next thing you know, high heels and makeup, not to mention screwing, are for special occasions. A blow job, like your birthday and Christmas, comes but once a year, and soon you’re like, whoa, did I marry my girl or her fucking mother?”

Sometime between their first and second anniversaries, Harley stopped talking about putting off having kids. She stopped talking about having kids at all. She couldn’t be accused of letting herself go, though. If anything, she was sleeker and better dressed than ever.

He had never committed a serious crime, but he had a criminal’s instincts, including the one that said it was the small stuff you had to worry about. The smallest detail was the one that would bust you, like the sneeze that busts the last hijacker at the end of The Taking of Pelham One Two Three.

He goes over the plan again and again, step by step, even writing it all down (though careful afterward to tear the paper into tiny strips and throw them away).

They would be in their hotel room, getting ready to go out. She would be eager to go out. She loved nightclubs—clubs, fancy restaurants: these were the kinds of places where Harley shone. Above all, she loved to go dancing.


He would wait till she was in the bathroom. He would wait by the bathroom door, and when she came out he’d pounce. Even for a woman she was weak, couldn’t open a jar without a rubber husband, or a bag of chips without using her teeth. Add to that the element of surprise, and it’d be a cinch to wrestle her down and gag and bind her. As an extra precaution he’d put a pillowcase over her head. Turn on the TV.


While she lay there, figuring it out, he’d toss the room. Then he’d leave and go down to the hotel bar, where he’d order a beer and take it to one of the tables in the courtyard. Remember to bring a newspaper or magazine. He’d sit by the pool and drink some of the beer, savoring it. Savoring her fear.


After a few minutes he’d get up, leaving the unfinished beer and the paper or magazine on the table. Just needed to use the men’s room or buy cigarettes or make a phone call. He’d go back to the room and strangle her, using the telephone cord. Ten seconds or so and she’d be unconscious (he’d done his research, at the library—in the library, rather than checking out any possibly incriminating evidence). With the application of continuous pressure, death will occur in four or five minutes.

It had to be quick. No matter how exciting it might be to go slow, resist temptation. Oh, but of course he’d remove the pillowcase: he wanted to see her face. And she must see him. Must watch him do it.

Tear off gag and bonds, stuff into pockets to be discarded later, race back to courtyard. He’d sit down at his table and calmly take up his reading again, take up his beer, and when the beer was all gone he’d go back inside to the bar.

Looking at his watch, he’d ask the bartender if he could use the phone to make an in-house call. He’d dial his room number, let it ring several times before hanging up. Thank the bartender for the use of the phone. Decline if asked whether he’d like another beer. Wait around another minute or so, hands in pockets (gestures were very important) as if expecting someone momentarily to arrive. Finally, check watch again, shake head, furrow brow, leave bar.

Back in the room, he’d take a few seconds to make sure all was in order before calling the police.

Long before this moment, he would have rehearsed in front of a mirror the facial expressions and gestures that would show shock and grief without seeming hammy.

It was not what they called an airtight alibi. If anyone happened to notice how long he’d been gone from the courtyard, it could be established that, in theory, at least, he’d had enough time to do the killing. If asked where he’d gone, he planned to say to the john. But suppose, on his way to or from his room, he passed somebody? This was a risk he must be prepared for. He must make absolutely sure that the person did not get a good look at him.

But even if his alibi wasn’t perfect—even if the police suspected him (which, of course, they would)—as long as they had no hard evidence he was safe. Besides, an airtight alibi was a necessity only when there was a glaring motive, and in his case there was none. No history—not even hearsay—of domestic abuse. He had never beaten Harley, and because he detested petty squabbling he rarely even argued with her. He was a master of the silent treatment, and his way when a fight began escalating was to put on his coat and leave. Growing up, he’d watched his father do the same and learned how divinely it worked against his mother.

There’d be no one to say they’d heard fighting coming from the hotel room. In fact, no one had ever witnessed them fighting anywhere. The marriage might have been a flop, but appearances meant everything to Harley.

She was too proud to let others know the truth. Instead, she liked to gloat, to make others envious, especially her girlfriends. “He treats me like a queen,” she’d lie. And he never denied it. Sometimes he thought maybe she was even fooling herself. “He’s my little puppy dog, aren’t you, doll?” And he’d play along, making silly little yapping or whimpering noises.


No one had ever heard him say a word against his wife, or that he wished he were single again. He had his pride, too, and it would not let him whine. It would have killed him to be seen as one of those crushed and bitter husbands like Ryan. Better that the world believe any lie about you than that you were not your own man.


There was no sheet on him. As a kid, he’d committed plenty of vandalism and petty theft, but he’d never been caught, let alone arrested. There was no Other Woman. Harley had no money of her own and no life insurance policy. Tourists everywhere attracted robbers, everyone knew that, and though the murder of a tourist was a rare thing in the Caribbean, crime in general had been creeping up.

And, of course, this would not be the first break-in at The Nook in Blue Heaven.

That the balcony door wasn’t locked would not cause suspicion: guests were advised to lock their doors only when they were away from the room.

He goes over it, again and again. He works it out, scene by scene. Sitting in the darkness of himself, he watches it play and replay, like a movie. He assures himself that, for a prime suspect, a perfect alibi would only increase suspicion. He reminds himself that to believe that you are capable of a perfect crime is delusional. You took your chances as with everything else in life. And as with everything else in life, fortune favored the brave.

He tells the travel agent to make all the necessary arrangements for the last week of January. Harley is ecstatic. Nothing she liked more than the prospect of flaunting a winter tan.

It was a change so subtle that, for a while, he thought it was only because he was watching her so carefully. Yet he could have sworn she was more subdued than usual, as if she was under the weather, or under some kind of special pressure, and there were times he believed she was watching him as carefully as he watched her.

But why? Was she worried that he was thinking of leaving her? Maybe. But hadn’t he been the one to suggest a second honeymoon in Aruba? She couldn’t possibly have guessed his plan. If she had even an inkling, would she dare stick around?

But what if some sixth sense was trying to warn her. He’d never known her to be afraid of him. In fact, he’d always had a grudging respect for her in this regard: she might have been physically weak, but compared with most women Harley was fearless.

The last week of January was still months away—a long time to cope with the anxiety that was now eating at him. Night after night he closed his eyes only to see that strange hippie-girl’s blue ones widen in horror. He slept badly, then spent his days in a fog. Which would not do. He must keep a clear head.

Harley was sympathetic, offering him some of the Seconal her doctor had prescribed for the insomnia that sometimes plagued her when she was getting her period.

An old news story came back to him—from somewhere in England, if he remembered correctly—about a former army major who couldn’t get along with his wife. One day, after one of their many fights, he read an apology she’d written him—Darling, I’m sorry. No one is to blame but myself. Please forgive me—and saw a made-to-order suicide note. He arranged it to look as though she’d hanged herself. And he’d have gotten away with it, too, except that he confessed to a friend and ended up swinging from a rope himself.

It amazed Roden that someone strong enough to kill another person would not have the willpower to keep a secret. But he knew that it happened all the time.

Drugging Harley with some of her sleeping pills and tying a plastic bag over her head: of course he’d considered it. But he didn’t have any convenient little note, did he.

Summer was gone, but while the weather was still warm he continued to haunt the city. With the new season the streets were more crowded, people moved faster, with more purpose and energy.

Having studied the posters, he now had a better idea of what went on at Lincoln Center. He still thought about wanting to have more culture in his life. But he didn’t have to sit through a whole opera or ballet to know he would hate it.

Once school started, he found himself drawn north to the neighborhood around Columbia University. At first he felt self-conscious in places that were obvious student hangouts. Then one day a waitress asked him if he had his ID —there was a student discount, she explained—and he realized that he’d been silly to think he stood out. In a T-shirt and jeans and the denim or army jacket he usually wore, he could easily pass for a student.

On campus one afternoon, obeying an impulse, he trailed some students into a building and found himself outside a lecture hall where a class was just starting. The room was about two-thirds full. Ducking his head, he went to sit in an aisle seat in the last row. He glanced sideways at the teacher, who faced the class from behind a small wooden table with a glass of water sitting on it, like a man waiting to be served dinner. Roden was astonished that a professor would show up to work like this man: tieless, with a big stain on the front of his sweater vest, chin stubble, and a mop of uncombed hair.

Roden slumped in his seat, wondering what he’d say if the teacher asked what he was doing there. But why did he feel so fucking nervous? His heart was pounding, for Christ’s sake. Self-loathing rose like mercury in his gut. He could barely listen to what the teacher was saying.

But even after he’d calmed down, he had trouble following. The name  Marx kept coming up. The name was pretty much all Roden knew about Marx. He figured he’d have understood more if he’d been to the previous classes.

Soon he stopped listening. If he’d been less self-conscious, he’d probably have dozed off, as he noted two other guys in the room had done already. The teacher must have seen them, too, but to Roden’s surprise he ignored them. He remembered the Catholic schools he’d gone to, where no kid ever would’ve gotten away with that, and it struck him that college life must be pretty breezy.


There was one student who kept interrupting the teacher by raising his hand as if he had a question. It never was a question, though, but always just his own thoughts—usually at some length—about what the teacher was saying. The teacher appeared to have no problem with this, but Roden thought the kid was showing off. Even more annoying was the fact that he wore his long hair in two pigtails, with a headband. When he looked in the mirror he probably saw a Comanche brave. What he should have seen was a girl. A very homely girl.

Later, he came across a course catalogue in a student lounge and learned that the course he’d been trespassing on was called Introduction to Marx. The surprise was that it was listed as a philosophy course. He’d always thought Marx was a politician, not some kind of philosopher.

At first he thought he’d misheard when the homely girl called the teacher Professor Marx. But in fact it was just one of those funny coincidences—and not really such a big coincidence, either, he thought, remembering that there’d been a Lenore Marx in his high school. A real cunt, as he recalled. Lenore Marx had been a candidate.

Toward the end of October he and Harley went to a wedding. The bride was his cousin, Gene’s youngest daughter, Shay. At the reception, which was held at a restaurant in Montauk, Roden and Harley were dancing. Harley preferred fast music, because, unlike most husbands, hers danced well, and with him for a partner she could put on a show. But this was a slow song.

She had a habit when slow dancing of rubbing her forehead back and forth against his chin. The coconut scent of a new cream rinse she’d started using filled his nostrils, reminding him of suntan lotion. Reminding him of the beach. Of Aruba.


“Do you remember the first time we ever danced together?” she said. “Yes,” he lied. He wondered if she’d felt his heart jump. But what the fuck was she talking about? What had made her ask him that now?

Just then the song ended, and they pulled apart. His heart jumped again when he saw her expression. It wasn’t like Harley to be sentimental—that was another way she was different from other women. Yet here she was, out of the blue, looking misty-eyed, talking mush.


To cover his discomposure he said, “I’m out of smokes. I’ll meet you back at the table.” There was a cigarette machine in the lobby. He took a few minutes longer than necessary, but he was still agitated when he returned to the banquet room.

Instead of going back to their table, Harley was now sitting at another table, next to her friend Angie. The two had their heads together, but when Roden approached they sprang apart as if a bee had flown between them.


It could have been anything, he told himself later. Any kind of girl talk. Women often huddled like that, looking all urgent as if they were discussing matters of state when in fact they were just gossiping, or, even more likely, tearing apart one of their friends. Besides, he didn’t like Angie and she knew it, and she tended to go quiet around him.

Several times in recent days he’d been on the point of asking Harley if something was wrong, but he was leery about where the question might take them. Until they got to Aruba, he thought, the less said between them, the better. But all his admirable patience was wearing thin, and January had started to feel very far away.

He was afraid of losing focus. He wanted it to be ever clear before him: his purpose, his decision, the reason Harley had to die.

Though he still didn’t know what he was going to do with his life, he often felt on the verge of an important discovery. At the same time, he felt that Harley was in the way. Her very existence was holding him back, preventing him from being who he was meant to be.

He knew he would never marry again. Marriage was all wrong for him—he should have learned from his parents, who’d only made each other miserable. The truth was, he couldn’t bear to live with the mistake he’d made, the humiliation of it.

And there was something else, something that had started long before he’d ever met Harley. By high school, it had already become a habit. He’d pick out a certain person because of something about her, maybe the way she talked, or the way she dressed or wore her makeup or her hair—some particular thing that got to him. She might have a sarcastic streak, like some of his teachers. Or she might be stuck up (Lenore Marx), or maybe just obnoxiously loudmouthed or conceited or dumb. And he’d feel a flood of venom and think, She is a candidate.


It was always by strangulation. And it wasn’t that he never had murderous feelings toward any male—he did, often—but, for the full-blown fantasy, the candidate had to be female.

In his head he had strangled the assistant principal, several teachers and fellow students, and dozens, if not hundreds, of strangers. And one particular snub-nosed cheerleader many times.

His sickness—he did not shrink from calling it that—was something he waited to outgrow, like his habit of lifting purses, or his other juvenile delinquencies. But though once he’d reached manhood he wouldn’t have dreamed of slashing the tires of a stranger’s car, of murder he did dream. Of murder he dreamed more and more.

This candidate. That candidate.

But there were times when it wasn’t just this or that particular female. It was everyone. People he knew, people he didn’t know. People. They were all candidates. And whenever he let his thoughts run free in that direction, the wildness of his own imagination shook him to the core.

Then, during the last year of his mother’s life, his thoughts of murder waned. Though she’d had a full-time home nurse, her dying gutted Roden, leaving him hollowed out like a jack-o’-lantern, and when she died his grief was far worse than when he’d lost his father. It was the strongest emotion he’d ever known.

And then he met Harley.

Was blinded by the luster of her silver-blond hair—

Her lean tanned legs—

Her sumptuous breasts—

Her mouth with its taste like vanilla.

No sooner were they man and wife than the sickness returned. But there was this difference now. He was no longer appalled. He was not a child anymore, the fear of God had long left him. He hadn’t believed in God since he was ten years old.

Time passed, and the two feelings grew equally, like twin demons developing inside him: the desire to be wifeless, the desire to kill.

He thought of it as a correction. Striking through his marriage, his mistake. Burying his humiliation.

Clear and simple. Or at least it had been clear and simple—before. But then things for which he wasn’t prepared started happening. He was tortured by the fear of a flaw in his plan, the fear that he lacked some essential piece of information. Or he was losing his nerve.

Driving away from the wedding reception, he asked Harley as casually as he could if everything was OK and he felt her go rigid at his side. A chill little laugh, followed by her clipped assurance that of course everything was OK, why wouldn’t it be OK, followed by a yawn. Her tell: Harley always faked a yawn when she was lying. They were both silent for the rest of the way home.

That night, Harley took a double dose of Seconal before going to bed. Roden got up several times in the night. He paced the room, stopping to gaze down at her sprawled, inert body. Dead to the world. He pondered the expression, running it like a bit of ticker tape through his head until it was drained of sense.

Why does she have to die?

She has to die so that he can be free.

She has to die because he has to kill someone, and she is the obvious candidate.

He isn’t going to waste a lot of time thinking about whether or not she deserves to die.

Kneeling by the bed, the way he’d been taught as a small boy to say his prayers, he went over the plan again, step by step.

There’d be no time afterward to fuck her. Not for the first time does this thought leap and bark at him. The idea has always excited him, but he knows it’s too risky.

Dead to the world. She doesn’t even flinch as he stands there loudly cursing her in the dark.

Were it not for the Valium and the nitrous oxide they’d given her, he might never have learned the truth. But when she came home after what was supposed to have been a breakfast date with Angie, Harley was weepy and babbling.

When Angie tried to hustle her upstairs—“She’s just a little dizzy, she just needs to lie down”—Roden asked her to leave. Angie looked scared then, obviously reluctant to leave Harley alone with him. But he’d spoken in a way that made her go at once.


He followed Harley up to their room, where she crawled into bed and blurted out everything.

When he tried telling her that it was OK, he wasn’t upset, he wasn’t angry at her, it was as if she was deaf. It soon became clear that his feelings were not what she was concerned about. Nor was she crying because she’d had a change of heart about the baby.

She was afraid of going to Hell.

“Oh, Roddy, what if God won’t forgive me?”

“What are you talking about? You don’t believe in all that Catholic crap anymore, remember?”

It was true. They’d been married in a church because Harley wasn’t going to be denied the lead role in a big church wedding. But neither of them had been to Mass in years.

There could be no doubt, though, that she was genuinely scared. A Catholic upbringing is something you never really leave behind.

He could not calm her fears. He was having enough trouble trying to stifle his own feelings, or at least not give them away.

He was thinking that now he wouldn’t need a suicide note.

He was torn. Part of him said better stick with the Aruba plan, switching to a whole new plan was reckless. On the other hand, now that this unexpected chance had come, shouldn’t he seize it?

Harley didn’t discuss her feelings with him again, but he eavesdropped on her phone calls with Angie.

What if the Catholic Church was right? In that case she had committed a mortal sin: premeditated, cold-blooded murder.

She was not herself. Don’t take his word for it, ask her best friend. Harley was frightened, depressed, tormented. That guilt would drive her to swallow all her pills at once was tragic but understandable.

He knew Harley well enough to know that her state of mind wouldn’t last forever. He must act while she was still in the throes. On the other hand, he mustn’t be too rash, or he might trip himself up. But now that he knew he wasn’t going to have to wait till January, some of his old patience had returned. He decided to give it a week.


I wish I could explain to you in a way you’d understand. Believe me when I say I never meant to hurt you. But I’ve been living a lie for too long. We both have. This whole marriage has been a lie from the start. Now I’ve met someone else, someone who loves me more than you ever could. And I’ve gone away with him. I don’t know what else to tell you, except to repeat that I didn’t mean to hurt you. And that I feel sorry for you. You are so out of touch with your own feelings. You are so self-absorbed you don’t see what’s going  on right under your nose! The abortion was a terrible thing for me. I didn’t know if the baby was yours or his. Not that it matters now. But in the end I see that it was really a good thing because it got me to decide once and for all which man I truly wanted to be with.

He didn’t stop to think—the whirring, crashing activity of his mind could not be called thinking. He threw back some scotch, got in his car, and drove to the little sunburned shack near the train station.


“Hey, Jack, what’s happening, man?”

“Jake,” he corrected.


He used his bare hands, choking her from behind, surprised at the force with which she reared, nearly throwing him. When he got his breath back he removed her bra, the same red bra she always wore.

The man was watching TV, as usual. The sound very loud, as usual. He turned his head at the last minute but it was too late.

This one was harder. The man had thick, rubbery rings of flesh around his neck. Roden was afraid the cheap bra would snap.

A black-and-white movie was playing. An old western. Roden could watch what he was doing superimposed on a scene of masked men on horseback bearing down on a stagecoach.

It was done. For an instant he felt sapped of all strength. He had to resist the urge to drop to the floor.

Driving away from the house, he marveled at how quick it had been. How quick and easy.

It was done. It could never be undone.

With the woman he’d felt the euphoric rush and release his fantasies had prepared him for. But it was killing another man that made him feel proud.

He’d never known what the man’s name was, or exactly what his relationship was to the woman. The woman had called herself Marilyn, a name Roden had always liked.

He didn’t think Marilyn deserved to die. But he didn’t feel bad for her, either. She was a whore, and whores got murdered all the time. It was one of the things whores were for.


Как же мало он знает об искусстве. Эта мысль мелькала в голове каждый раз, когда он оказывался в Линкольн-центре. Он вспомнил, как лет десять назад приходил сюда с классом, комплекс в то время только строился. Тут проводились экскурсии и лекции для детей из разных городских школ. Вся эта тягомотина нисколько его не интересовала. Больше он сюда не возвращался. Даже мысли такой не возникало. Но в начале лета 76-ого, во время очередной долгой прогулки по городу, он вдруг оказался посреди площади.

Вечернее солнце все еще светило ярко. Издалека он заметил множество крошечных радуг, танцующих в струях фонтана. Подошел, чтобы разглядеть их получше, но стоило приблизиться, и они исчезли. После того вечера он еще несколько раз возвращался, всегда в одно и то же время. Но радуги больше не видел.

Он гулял уже больше двух часов и присел отдохнуть на край фонтана. Рубашка и шея намокли от брызг, и он ощутил приятную свежесть. Он вспомнил о матери, о том, как она гладила рубашки, разбрызгивая на них воду из пластиковой бутылки. Похоже, он впервые за долгое время вспомнил о матери.

Он курил, наслаждаясь прохладой и поглядывал по сторонам. Представления вот-вот начнутся, и толпы зрителей уже заполнили площадь. Почти все мужчины пришли в костюмах и при галстуках. Женщины - в платьях с открытыми плечами, на высоких каблуках, накрашенные. В теплом воздухе смешались ароматы духов и лака для волос. 

Ему даже и в голову не пришло, что он может купить билет на какой-нибудь спектакль. И не оттого, что он не был театралом, а оттого, что, судя по всему, одному туда приходить не принято. Человек без пары моментально привлек бы к себе внимание, как тот, кто в одиночку ужинает в дорогом ресторане. Богатым такое бы запросто сошло с рук, их бы сочли эксцентричными и дело с концом. Но ему казалось, что обычный человек, особенно мужчина, выглядел бы подозрительно.

Поэтому о том, чтобы пойти на спектакль в одиночестве, и речи не шло, а пригласить с собой некого. Вряд ли сегодня поход на концерт доставил бы ему больше удовольствия, чем тогда в детстве.  Но с того самого дня, когда прогулка по городу привела его к Линкольн-центру, мысль обрела форму: ему захотелось больше узнать о музыке и искусстве.

В детстве он очень любил читать. Но позже забросил это привычку. Теперь ему хотелось вернуться к ней – и не ограничиваться только газетами и журналами, а читать толстые, интересные книги, книги, которые читают все.

Больше узнать об искусстве. Еще один пункт в его списке. Списке того, чем он займется после. Ведь сейчас все, что не связано с планом, будет только отвлекать, а если он будет отвлекаться, то ничего не выйдет. С этого и начались его вылазки в город. Он понял, что важные вещи проще всего обдумывать во время долгих прогулок. Дома у него не получалось сосредоточиться, даже когда он был один. А когда рядом была Харли, он вообще не мог думать. С его мыслями в присутствии жены случалось то же самое, что и с их телевизором, когда сосед в гараже включал какой-нибудь мощный инструмент. Еще немного и благодаря Харли его мозг окончательно превратится в кашу.

В их районе люди вообще не гуляют. Он мог поклясться, что ни разу не видел, как кто-нибудь прогуливался бы неподалеку от их дома, разве что хозяева с собаками. И опять же, одинокий мужчина сразу бы привлек к себе внимание. Гуляя по соседним улицам, он бы чувствовал на себе любопытные взгляды прохожих. Парк в его городе был, но маленький, а так как с недавних пор его облюбовали наркоманы, то там частенько можно встретить полицейский патруль. Здесь же, напротив, гулять можно вечно, и никто тебя не заметит и не побеспокоит. И почему ему в суете лучше думается? Загадка.

Рядом с ним на край фонтана присели две девушки и начали разговаривать, пытаясь перекричать шум воды. Они ходили по магазинам и были до смешного довольны собой, купальниками и сандалиями, которые благодаря сезонным летним скидкам достались им почти что даром. Меньше всего ему хотелось слушать их болтовню, но не обращать на них внимание было невозможно. Голоса у обеих были высокие, скорее даже писклявые, а одна так и вовсе обладала отвратительной привычкой все повторять дважды.

Он швырнул окурок в фонтан и встал, чтобы уйти.

- Почему этот парень так косо на нас посмотрел? – спросила одна.

- Не знаю. Не знаю, - ответила вторая.

Так не пойдет. Он сделал это неосознанно, даже не понял, что как-то по-особому взглянул на них, но так дело не пойдет. Если он не будет себя контролировать, и думать о впечатлении, которое производит, то все может закончиться плохо. (Да, я отлично его помню: он посмотрел на меня так, будто хотел задушить).

Всем известно, что большинство преступлений так и остаются нераскрытыми. В основном из-за того, что люди ничего не замечают. Именно на это он и рассчитывал, как и большинство из тех, кто планирует преступление. Быть пойманным в его планы не входило, и все же он часто представлял, как телевизионщики записывают перед его домом сюжет для новостей:

- Соседи двадцатитрехлетнего подозреваемого в убийстве были ошеломлены, узнав…

Возможно, представлять, как тебя арестуют – плохая примета, но главное здесь то, что новость повергла всех в шок. (Роден Джонс? Мы и представить себе не могли, что он способен на такое!)

Гуляя по Бродвею, он наблюдал, как на фоне затухающего неба, все ярче и вызывающе разгораются огни города. Оказавшись на Тайм-Сквер, он как обычно замедлил шаг, и сердце забилось быстрее. Ему приходилось прокладывать себе путь между толпами зевак, глазеющих на представления уличных артистов. Один, с голым торсом, напоминал поющий фальцетом скелет. Городские ночи дороги мне очень. Его поразило, что люди готовы платить, чтобы слушать того, кто поет как кот, которому яйца прищемили. И Джонни Митчела он на дух не переносил. Джонни Митчел нарывался. Однако, открытый чехол от гитары у ног музыканта был заполнен банкнотами, среди которых лежали даже несколько двадцаток.

Остальные попрошайки особенно не напрягались, если не считать звучащее откуда-то «Харе Кришна».

Повсюду группами стояли полицейские. Вид у них был угрюмый и скучающий. А может, они просто притворялись, что им скучно. Мужчина с потрепанной Библией в руках вещал о втором пришествии Христа.

- Чувак, может, он тебе заодно и новую Библию купит? – с издевкой сказал прохожий.

На решетке метро, обхватив колени руками, сидела босая девушка. Перед ней стоял оранжевый стаканчик из «Джулиус Майн». Пятнадцать, может, шестнадцать лет, симпатичная, но грязная. Припозднившаяся хиппи. Когда он увидел ее, она кивала с закрытыми глазами. Но стоило приблизиться - она вскинула голову и в упор посмотрела на него.

Озера ее чистых голубых глаз резко выделялись на перепачканном грязью лице. Но в ее взгляде читался неподдельный ужас и печаль, будто она знала, о чем он думает – он покраснел и быстро отвернулся.

Он собирался сесть на ближайшую электричку, но вместо этого засиделся в «Изумрудном пабе» недалеко от станции. Место было ему знакомо, хотя других завсегдатаев он всегда игнорировал и делал вид, будто видит бармена впервые.

Встреча с этой девчонкой вывела его из равновесия. Но предчувствия здесь не при чем, ясно ведь, что она просто невменяемая, может, под кайфом или страдает от галлюцинаций. После двух порций виски он пришел в себя.

Когда он приедет домой, Харли, наверное, уже будет спать. В противном случае ему придется несладко. Сама она после виски могла и разбить что-нибудь. Дешевый спектакль. Ей наплевать, где он. В душе так уж точно.

В поезде до Лонг-Айленда напротив него сидела задремавшая и оттого постоянно кивавшая девушка. Его ровесница, и несмотря на редкие прыщи, довольно привлекательная. На ней была узкая джинсовая мини-юбка, короткая настолько, что задралась почти до трусов. Он и еще несколько мужчин, сидевших рядом, уставились на ее бедра, словно коты на мышиную нору, и объединяло их всех одно желание – чтобы девушка еще больше расслабилась.

Внезапно она выпрямилась. Оскорбленно посмотрела на Родена и демонстративно положила на колени сумку, которая до этого стояла на соседнем сидении. Мысленно он посмеивался над ней, но виду не подал. Носить юбку, которая выставляет на всеобщее обозрение промежность, а потом еще и возмущаться, если мужчины обратят внимание – в этом вся суть женщин. Днем он видел еще одну такую в платье, которое запросто уместилось бы у него в кармане, сложи он его в двое; она набросилась на старого бомжа, который свистнул ей вслед.

Девчонка открыла сумку и вытащила пачку жевательной резинки. Разорвала упаковку, бросила ее на пол, и засунула жвачку в рот. Через мгновение она уже довольно чавкала. Судя по всему, девчонка была в этом деле чемпионом. Вряд ли кто-то смог бы с ней тягаться.

Когда он встал, чтобы пересесть, она так самодовольно посмотрела на него, будто только что одержала великую победу.

Нарывается, подумал он. Как бы было здорово вернуться и заставить ее подавиться этой жвачкой, сжимать ей горло, пока прыщи не лопнут.

По дороге со станции он заглянул на соседнюю улицу, где больше половины домов стояли пустыми. При свете дня было видно, что крайний дом справа - красный, однако стены так сильно облупились, что казалось, будто дом обгорел на солнце. По ночам же он мог принимать любую окраску.

В окне пульсировала светло-зеленая вывеска: «Чтения у Лолы».

Мужчина в засаленной майке и сандалиях как у Хо Ши Мина открыл ему дверь и тут же вернулся к пиву и телевизору, который смотрел в полной темноте.

В дальней комнате горел свет, и, хотя телевизор гремел на весь дом, женщина спала. Когда дверь открылась, она потерла глаза и тихо что-то пробурчала. На ней был красный лифчик и черная нейлоновая сорочка.

Увидев посетителя, она попыталась улыбнуться и сказала: «Привет, Джейк» (так он ей представился), а затем перевернулась на живот. Женщина задрала сорочку, обнажив покрытые синяками бедра и крупный зад. На одной из ягодиц виднелось родимое пятно по форме и цвету напоминающее сливу, словно отпечаток пальца великана.

Будто спрыгнув с вышки, он погрузился в то знакомое парадоксальное состояние, когда все чувства притупляются и в то же время словно набирают силу. Он уже не спрашивал себя почему, и дело было не в женщине: будь то подружка или незнакомка, шлюха или законная жена – секс и стыд всегда шли рука об руку.

Если это должно быть похоже на ограбление, лучше, чтобы все произошло не дома. Во-первых потому, что в их районе кражи со взломом происходят редко, а во-вторых – у них установлена сигнализация.

Два года назад во время медового месяца их номер в отеле обчистили. Все случилось на Арубе, и в тот вечер они были в клубе. Несмотря на предупреждения работников отеля, они забыли закрыть дверь на веранду. Ущерб был незначительный – взяли что-то из бижутерии Харли. В остальном же они были очарованы Арубой, и в особенности их маленьким двухэтажным отелем, где в каждом номере был балкон или веранда с видом на море. С тех пор Харли только и говорит о том, что хорошо бы снова там отдохнуть.

Он помнил, как легко вору удалось попасть в номер. А еще думал о том, как часто застигнутые врасплох воришки совершают убийство – чаще всего из-за паники, но в некоторых случаях при виде беззащитной жертвы у грабителя просто вскипает кровь, и зверь, который мог бы дремать в них еще долгие годы, с ревом пробуждается к жизни.

Удивительно, но он не мог вспомнить, когда именно решил избавиться от Харли. Порой казалось, что он не переставал думать об этом с момента их знакомства, что он всегда ее ненавидел, хотя и знал, что это неправда.

Он был еще юн, когда сделал ей предложение. В тот год умерла его мать, и он остался совсем один. Отец Родена не дожил нескольких дней до пятнадцатого дня рождения сына – по дороге на работу его «Понтиак» попал колесом в выбоину и врезался во встречный автомобиль. Уладив все формальности, мать купила дом на берегу океана и при помощи вереницы бойфрендов принялась просаживать оставшиеся деньги такими темпами, что не умри она от тяжелой формы волчанки, осталась бы на мели.

Джин, дядя Родена, переживал, что большое наследство вконец уничтожит и без того слабые амбиции племянника. К моменту совершеннолетия у него и правда не было цели в жизни, но Роден был уверен, что рано или поздно она появится. Вот и все воспитание. Учился Роден всегда плохо, и несмотря на довольно высокий коэффициент интеллекта, в колледж он не стремился.

Здоровье матери сильно пошатнулось, когда он учился в школе. Он оставался с ней до конца, почти не думая о будущем, а когда ее не стало, не понимал, что делать дальше. Он верил, что все образуется, в конце концов он еще молод. Вот так деньги перешли к нему. Дядя предупреждал его, что доллар просел в цене, и он не должен забывать, что впереди у него целая жизнь. Но Родену казалось, что если все просто оставят его в покое, он поймет, что ему нужно. И на тот момент он был рад, что в отличие от остальных, ему не нужно просиживать штаны на какой-нибудь дерьмовой работе. Даже мысль об этом вызывала у него отвращение. Он скорее стал бы вором, мошенником или наркоторговцем, как его школьный приятель Ленни, чем пошел бы на работу в офис. Выходцы из преступного мира вызывали у него больше уважения, чем работающие зомби.

Он не боялся грязной работы. Джин, будучи подрядчиком, несколько раз брал его на работу в бригаду, и ему нравилось то болезненное, опустошающее чувство после долгого дня тяжелого труда и хрустящие купюры, которые дядя засовывал в его нагрудный карман. Но заниматься этим всю жизнь Роден не собирался.

В тот жаркий августовский день, когда он впервые встретил Харли на пляже Джонс-бич (лежащую в бикини на леопардовом полотенце, как пинап-модель), она работала оператором в одном из офисов Крайслер-билдинг. Но уволилась, как только они обручились. Харли была на два года старше Родена, и совсем не торопилась становиться матерью. Он очень удивился, ведь всегда считал, что женщины стремятся родить детей как можно скорее. Эту «вселенскую истину» ему внушала мать, которая, впрочем, не упускала случая отпустить в адрес Родена саркастическое замечание или выпороть любимого сына кабелем от удлинителя.

Он спокойно отнесся к решению Харли повременить с рождением детей. Райн, двоюродный брат и по совместительству шафер Родена, предупреждал, что после свадьбы все изменится. Очередная вселенская истина.

- Глазом моргнуть не успеешь, как начнешь плясать под ее дудку, она возомнит себя боссом, а ты будешь кругом неправ.  А как только родится ребенок, времени на тебя у нее не останется. А потом она прибавит в весе, и это не просто лишний вес – отчего-то ближе к ночи лишние килограммы все чаще будут вызывать головные боли или колики. А потом тебе заявят, что каблуки, макияж, не говоря уже о трахе – все это только по особым случаям. Минет как День рождения или Рождество – бывает раз в году, и вскоре ты такой, эй, я на ком женился, на этой девчонке или ее чертовой мамаше?

Через год после свадьбы Харли перестала говорить о том, что не хочет спешить с детьми. Она вообще перестала говорить о детях. Но и сказать, что она себя запустила, тоже нельзя. Если уж на то пошло, то она выглядела и одевалась даже лучше, чем прежде.

Серьезных преступлений он никогда не совершал, но криминальные инстинкты у него были, и помимо прочего они подсказывали ему, что нужно уделить особое внимание мелочам. Даже самая ничтожная деталь может стать причиной провала, совсем как в фильме «Захват поезда Пэлэм 1-2-3», где последний налетчик выдал себя чихнув.

Он обдумывал план снова и снова, шаг за шагом, даже сделал заметки, но позже старательно порвал записку на тонкие полоски и выкинул.

В номере отеля они будут готовиться к вечерним развлечениям. Харли в восторге. Она обожает ночные клубы, дорогие рестораны: там она расцветает. И к тому же, она любит танцевать.

Он дождется, когда она уйдет в ванную. Будет поджидать ее под дверью, и как только Харли выйдет – набросится на нее. Даже для женщины она слабая, без мужа-насильника она и банку открыть не может, даже пачку чипсов разрывает зубами. А если добавить элемент неожиданности, то сбить ее с ног, запихнуть в рот кляп и связать будет проще простого. Для пущей предосторожности он натянет ей на голову наволочку. И включит телевизор.

Пока она будет лежать там и гадать, что происходит, он перевернет все вверх дном. Затем спустится в бар отеля, закажет пива и сядет с кружкой за один из столиков во дворе. Нужно не забыть принести с собой журнал или газету. Он будет сидеть у бассейна, пить пиво и наслаждаться его вкусом. Наслаждаться ее страхом.

Через несколько минут он встанет, оставив на столе недопитое пиво и газету. Пусть все решат, что ему понадобилось отойти в туалет, купить сигарет или позвонить. Он поднимется в номер и задушит ее телефонным проводом. Примерно через десять секунд она потеряет сознание (он наводил справки в библиотеке, сидел в зале, чтобы не оставить потенциально важную улику). При постоянном сжатии смерть наступает в течение четырех или пяти минут.

Все должно закончиться быстро. И пусть медленный процесс был бы куда более захватывающим, нужно противостоять этому искушению. Ну, и конечно же, наволочку он снимет, чтобы видеть ее лицо. Она тоже должна его видеть. Должна видеть, как он ее убивает.

Вырвет изо рта кляп, развяжет веревки, спрячет все в карманы, чтобы потом выбросить, и ринется обратно в сад. Вновь сядет за столик и спокойно продолжит читать, а когда пиво закончится – встанет и пойдет в бар.

Посмотрев на часы, он попросит у бармена разрешения позвонить со стойки в номер. Послушает гудки и повесит трубку. Поблагодарит бармена за то, что тот позволил ему воспользоваться телефоном. Если предложат еще пива – откажется. Подождет еще пару минут, держа руки в карманах, как будто с минуту на минуту кто-то должен появиться (жесты играют огромную роль). И наконец, еще раз посмотрев на часы, покачает головой, нахмурит лоб и выйдет из бара.

Оказавшись в номере, он первым делом проверит все, и только потом позвонит в полицию.

Задолго до этого он перед зеркалом будет репетировать выражение лица и жесты, чтобы убедительно разыграть горе.

Железным его алиби, конечно, не назовешь. Если хоть кто-нибудь заметит, сколько он отсутствовал в баре, то можно будет предположить, что теоретически времени для убийства у него было достаточно. Если его спросят, где он был, то он скажет, что выходил отлить. Но что, если по дороге туда или обратно он столкнется с кем-нибудь? Это риск, и к нему нужно подготовиться. Нужно быть абсолютно уверенным, что его не успеют рассмотреть.

 Но даже если алиби не будет прочным, и даже если полиция станет подозревать его (а в этом можно не сомневаться) – пока против него не будет серьезных улик – он в безопасности. Кроме того, железное алиби было бы необходимо, если бы у него был мотив для убийства. Но никаких эпизодов или даже слухов о домашнем насилии. Он ни разу не ударил Харли, и поскольку он терпеть не может мелких ссор, то они почти никогда не спорят. Роден настоящий мастер молчания, и при малейшем намеке на ссору, просто надевает пальто и уходит из дома. В детстве он видел, как такое поведение отца магически действует на мать.

Никаких криков из номера. Если подумать, они вообще никогда не ссорились на людях. Их брак мог быть кошмаром, но картинка многое значила для Харли. Гордость не позволяла ей рассказать кому-то правду. Вместо этого она то и дело хвасталась, чтобы все вокруг ей завидовали, особенно подружки:

- Он обращается со мной, как с королевой, - лгала она.

А он и не отрицал. Иногда ему казалось, будто она пытается убедить в этом саму себя.

- Он у меня прям щеночек, правда, милый? 

В такие минуты Роден подыгрывал ей и начинал глупо скулить или тявкать.

Он ни разу не сказал плохого слова о жене, и даже не заикнулся о разводе. У него тоже была гордость, которая не позволяла ему плакаться. Он бы скорее покончил жизнь самоубийством, чем стал похожим на этих побитых жизнью мужей вроде Райна. Лучше уж врать всему миру, чем предстать перед ним человеком, который и себе-то не принадлежит.

Он никогда не привлекался. Ребенком часто совершал акты вандализма и мелкие кражи, но его ни разу не поймали, не говоря уже о том, чтобы арестовать. У него нет никого на стороне. А у Харли ни денег, ни страховки. Всем известно, что для грабителей, туристы – лакомый кусок, хотя приезжих на Карибах убивают редко, но уровень преступности медленно ползет вверх.

И наконец, в отеле «Бухта голубого неба» уже случались кражи со взломом.

Открытая балконная дверь ни у кого не вызовет подозрений: гостям советуют их закрывать только перед уходом.

Он обдумывает все снова и снова. Представляет себе сцену за сценой. В темноте, наедине с собой, он словно раз за разом пересматривает воображаемый фильм. Он убеждает себя, что железное алиби главного подозреваемого только усилит подозрения. Он говорит себе, что все разговоры об идеальном преступлении – полный бред. Это такой же риск, как и все в этом мире. И как всегда в этом мире, удача благоволит храбрым.

Он попросил турагента организовать поездку на конец января. Харли обрадуется. Она обожает хвастаться зимним загаром.

Перемена была едва заметна, и временами ему казалось, что он просто слишком пристально за ней наблюдает. И все же он мог поклясться, что она какая-то вялая, как будто простудилась, или ее что-то беспокоит, и порой он ловил себя на мысли, что и она внимательно за ним наблюдает.


Но почему? Она думала, что он хочет ее бросить? Возможно. Но разве не он предложил устроить второй медовый месяц на Арубе? Не могла же она разгадать его план. А если все же смогла, то хватит ли у нее смелости остаться с ним рядом?

А что если сработало шестое чувство? Ведь раньше она его не боялась. За это он даже нехотя уважал жену: слабая физически, но бесстрашная в отличие от большинства женщин.

До намеченной даты остался еще месяц – достаточно времени для того, чтобы унять снедавшее его беспокойство. Каждую ночь он видел, как синие глаза той девушки-хиппи расширяются от ужаса. Спал он плохо, и дни проходили как в тумане. Это плохо. Голова должна быть ясной.

Харли сочувствовала ему, даже предлагала попробовать Секонал, таблетки от бессонницы, которые врач посоветовал ей принимать во время месячных. 

Ему вспомнился старый новостной сюжет: кажется, история произошла где-то в Англии, со старым майором, который не ладил с женой. Как-то раз, после очередной ссоры, он нашел ее письмо с извинениями: «Дорогой, не сердись. Это я во всем виновата. Пожалуйста, прости меня». В тот момент он понял, что держит в руках готовую предсмертную записку. Устроил все так, чтобы думали, будто она повесилась. И не проболтайся он другу, не оказался бы в петле.

Родена тогда поразило, что кто-то сильный, способный на убийство, не может держать язык за зубами. Но случай с майором далеко не единственный.

Он не мог избавиться от этой мысли, когда накачивал Харли ее же снотворным и пробовал надевать ей на голову пластиковый пакет. Вот только записки у него не было.

Лето закончилось, но он решил, что продолжит бродить по городу до тех пор, пока погода позволяет. С приходом осени на улицах стало многолюдно, отдохнувшие горожане устремились к новым целям.

Изучив афиши, он разузнал, что происходит в Линкольн-центре. Он все еще хотел больше узнать об искусстве, но знал, что ненавидит оперу и балет. 

С началом учебного года он стал бывать у Колумбийского Университета, что расположен чуть севернее. Поначалу ему было неловко появляться в местах, где отдыхают в основном студенты. Но однажды официантка спросила, есть ли у него удостоверение личности (студентам предоставлялась скидка), и Роден понял, как глупо с его стороны было думать, что он выделяется из толпы. В майке, джинсах и куртке цвета хаки, он с легкостью мог сойти за одного из них.

Как-то раз, поддавшись внезапному порыву, он вслед за студентами вошел в здание Университета и оказался в лекционном зале, где как раз начинались занятия. Свободных мест в аудитории почти не осталось. Опустив голову, он сел на крайнее место в последнем ряду. Украдкой взглянул на преподавателя, который смотрел на студентов из-за маленького деревянного стола, совсем как посетитель ресторана, ожидающий заказ. Внешний вид профессора поразил Родена, он и не предполагал, что тот может явиться на работу без галстука, с огромным пятном на жилете, небритый, да еще и с неопрятной шевелюрой.

Роден сел поглубже и начал придумывать ответ на тот случай, если профессор спросит у него, что он здесь делает. Но почему он так жутко нервничает? Какого черта сердце колотится как бешеное? Презрение к самому себе поднялось в нем, как ртуть в градуснике. Он почти не слышал, что говорит преподаватель.

 Но и в спокойном состоянии он вряд ли бы что-то понял. С кафедры то и дело доносилась фамилия Маркс, но знания Родена об этом человеке ограничивались фамилией. Он решил, что понял бы больше, если бы был на предыдущих занятиях.

Вскоре он отвлекся. Если бы не его стеснительность, то он бы последовал примеру двух спящих парней. Учитель, должно быть, тоже их видел, но к огромному удивлению Родена, не обратил никакого внимания. Он вспомнил свое детство в католических школах, где такое никому бы не сошло с рук, и решил, что студенты не сильно напрягаются во время учебы. 

Один из них все время поднимал руку, как будто хотел задать вопрос, и прерывал лектора. Но вместо вопросов он пускался в весьма пространные рассуждения о том, что сказал профессор. Тот, казалось, был не против, но Роден решил, что парень просто выделывается. Еще больше его раздражало то, что на голове этот выскочка носил повязку, а длинные волосы забрал в два хвоста. Когда парен смотрел в зеркало, он наверняка рассчитывал увидеть там храброго команча. Но вместо индейца на него смотрела девушка. К тому же еще и очень некрасивая.

Позднее он наткнулся на каталог факультативных занятий в студенческой комнате и выяснил, что только что проник на курс «Введение в учение Маркса». Но удивило его то, что курс относился к философии. Он-то всегда думал, что Маркс был политиком.

Сначала он решил, что ослышался, когда тот урод, подняв руку, начал свою речь со слов «профессор Маркс». Но тут имело место забавное совпадение, и не такое уж редкое, решил он, вспомнив, что учился в одном классе с девчонкой по имени Ленора Маркс. Такая сука! Ленора Маркс тоже нарывалась.

В конце октября их с Харли пригласили на свадьбу. Невеста – его кузина Шай, младшая дочь Джина. На торжественном приеме в одном из ресторанов города Монток они с Харли танцевали. Харли любила быструю музыку, потому что в отличие от большинства мужей, Роден умел танцевать, и в паре с ним она становилась звездой вечера.  Но тем вечером играла спокойная музыка.

Во время медленных танцев она любила тереться лбом о его подбородок. Ее волосы пахли новым кокосовым бальзамом для волос, и этот запах навеял ему мысли о лосьоне для загара. Навеял мысли о пляже. Аруба.

- Ты помнишь наш первый танец? – спросила она.

- Да, - соврал он.

Интересно, она почувствовала, как забилось его сердце?  О чем она вообще говорит? Почему решила спросить это именно сейчас?

Тут песня кончилась, и они разомкнули объятия. Увидев выражения ее лица, он вновь ощутил в груди тот бешенный ритм. Харли никогда не была сентиментальной – еще одна черта, которая отличает ее от остальных женщин. И все же она стоит перед ним и с затуманенным взглядом несет какую-то чепуху.

Желая скрыть смущение, он сказал:

- У меня сигареты кончились. Увидимся за столиком.

В лобби стоял сигаретный аппарат. В зал он вернулся не сразу, но волнение так и не улеглось.

Харли сидела за чужим столиком, рядом со своей подругой Энджи. Они держались за руки, но стоило Родену приблизиться, отпрянули друг от друга, как будто между ними пролетела пчела.

Позже он уверял себя, что это могло быть что угодно. Какой-нибудь типичный женский разговор. Женщины вообще любят сбиться в кучу с таким озабоченным видом, будто обсуждают государственные вопросы, а на самом деле просто сплетничают, или еще лучше – перемывают косточки общей подруге. И к тому же, он терпеть не мог Энджи, и она об этом знала, поэтому в его присутствии старалась не высовываться.

За последние несколько дней он не раз порывался спросить у Харли, все ли в порядке, но опасался того, куда их может завести этот вопрос. Пока они не приземлятся на Арубе, лучше помалкивать.  Но его поразительное терпение было уже на исходе, а до января еще надо дожить.

Он боялся отвлечься от главного. Все должно быть ясно и четко: цель, исполнение и причина, по которой Харли должна умереть.

И хотя Роден по-прежнему не знал, чем хочет заниматься, он чувствовал, будто находится на грани какого-то важного открытия. Но еще он чувствовал, что Харли ему мешает. Его сдерживал сам факт ее существования, она мешала ему найти себя.

Он знал, что больше не женится. Брак не для него, стоило понять это на примере родителей, которые принесли друг другу только страдания. Но жить с осознанием совершенной ошибки, чувствовать унижение, он не мог.

Было и что-то еще, что-то, начавшееся задолго до того, как он встретил Харли. В старших классах это уже вошло в привычку. Из своего окружения он выбирал какую-нибудь девушку с особенной чертой, которая действовала ему на нервы. Это могла быть саркастическая нотка в голосе, как у какой-нибудь учительницы. Или же она была заносчивой (как в случае с Ленорой Маркс), отвратительно горластой, тщеславной или тупой. Тогда он чувствовал, как его накрывает волна ядовитой злобы, и он думал: «Она нарывается».

Удушение, всегда только удушение. Дело не в том, что он ни разу не хотел убить мужчину, хотел, и довольно часто, просто для настоящей фантазии нарываться должна именно женщина.

Мысленно он задушил помощника директора, нескольких учительниц, одноклассниц, и десятки, если не сотни незнакомок. И несколько раз одну и ту же курносую девчонку из школьной группы поддержки.

Роден ждал, когда перерастет эту болезнь, как перерос привычку красть кошельки и прочие юношеские проступки, и не боялся называть вещи своими именами. Однако, достигнув зрелости, он мечтал не о том, чтобы порезать шины соседа, нет, он мечтал об убийстве. И эти мечты обретали силу.

Эта нарывается. Та нарывается.

Но иногда речь шла не о конкретной женщине. Речь шла обо всех. Знакомых и незнакомых. Все. Все они нарывались. И всякий раз, когда он отпускал свои мысли в свободное плавание, необузданность собственного воображения потрясала его до глубины души.

В тот последний год перед смертью матери мысли об убийстве покинули его. Несмотря на то, что за ней круглосуточно ухаживала сиделка, смерть матери выжала из Родена все соки, он чувствовал себя выпотрошенным, как тыква на Хеллоуин, и когда все случилось, он испытал настоящее горе, намного хуже того, что он чувствовал после смерти отца. Самое сильное впечатление за всю жизнь.

А потом он встретил Харли.

И его ослепил блеск ее светлых волос –

Ее загорелые стройные ноги –

Ее шикарная грудь –

Ее губы вкуса ванили.

Но как только они поженились, болезнь вновь дала о себе знать. Однако теперь кое-что изменилось. Он больше не испытывал смятения. Он уже не ребенок, и ужас перед Богом давно оставил его. Роден перестал верить в Бога, когда ему было десять.

Время шло, и в нем одновременно, словно братья близнецы, росли два желания: желание убивать и желание остаться без жены.

В его понимании это бы все исправило. Убило бы его брак, его ошибку, и похоронило бы унижение.

Все просто и понятно. По крайней мере, так было в начале. Но потом началось непредвиденное. Его мучил страх, что в его план закралась ошибка, страх, что он что-то упустил. Или что он потеряет над собой контроль.

По дороге домой со свадьбы он как можно небрежнее спросил у Харли, все ли в порядке, и почувствовал, как она напряглась. Холодный смешок, затем бессвязные уверения, что конечно же все в порядке, с чего ты вообще спрашиваешь, и зевок. Вот и промах: когда Харли врет, она всегда делала вид, что зевает. Остаток пути до дома они проехали молча.

Той ночью перед сном Харли выпила двойную дозу Секонала. Роден просыпался несколько раз. Ходил по комнате, останавливался и смотрел на ее неподвижное распростертое тело. Мертва для мира. Он принялся размышлять над этой фразой, крутил ее в голове до тех пор, пока она не потеряла смысл.

Почему она должна умереть?

Она должна умереть, чтобы он вновь обрел свободу.

Она должна умереть, потому что ему нужно убить кого-то, а она – самый подходящий кандидат на роль жертвы.

Он не собирается тратить время на размышления о том, заслуживает она смерти или нет.

Преклонив колени перед кроватью, совсем как в детстве во время молитвы, Роден вновь, шаг за шагом, повторил свой план.

Когда все закончится, у него не будет времени трахнуть ее. Эта мысль набрасывалась и огрызалась на Родена уже не в первый раз. Заманчиво, конечно, но рискованно.

Мертва для мира. Она даже не вздрагивает, пока он стоит тут рядом и орет на нее в темноте.

Если бы ей тогда не прописали валиум и оксид азота, он бы никогда не узнал правду. Но в тот день, после предполагавшегося завтрака с Энджи, она вернулась домой в слезах и говорила без умолку.

Энджи попыталась увести ее наверх:

- У нее просто немного кружится голова, ей нужно прилечь…

Но Роден велел ей проваливать. Энджи выглядела испуганной и явно не хотела оставлять Харли с ним наедине. Но тон его голоса произвел нужный эффект.

Он проследовал за женой в спальню. Там, взобравшись на кровать, она все ему и рассказала.

Он пытался ей объяснить, что ничего страшного не произошло, он не расстроен, не сердится на нее, но она как будто и не слышала. И довольно скоро стало ясно, что она не за его чувства переживает. И плачет она не потому, что передумала насчет ребенка.

Она просто боялась попасть в ад.

- Роди, а если Бог так и не простит меня?

- Ты вообще о чем? Сама же говорила, что больше не веришь во всю эту католическую чушь, помнишь?

Это была правда. Они и в церкви-то венчались только потому, что Харли не захотела отказываться от главной роли на торжественной церемонии. Но к мессе они не ходили уже много лет. 

Однако Харли действительно была очень напугана. От католического воспитания так просто не открестишься.

Он не мог унять ее страх. Ему и так было не просто сдерживать свои чувства.

И Роден подумал, что теперь предсмертная записка ему не понадобится.

Он разрывался. Один голос твердил ему, что менять планы сейчас слишком опрометчиво, и лучше дождаться поездки на Арубу. С другой стороны, почему бы не воспользоваться такой прекрасной возможностью?

С ним Харли больше не делилась переживаниями, но ему удалось подслушать, о чем она говорила с Энджи.

Что если католическая церковь права? В таком случае она совершила смертный грех: хладнокровное преднамеренное убийство.

Харли была сама не своя. Если не поверят ему, то спросят у ее лучшей подруги. Харли была напугана, подавлена, измучена. Печально, конечно, что из-за чувства вины она выпила всю упаковку таблеток разом, но вполне объяснимо.

Он хорошо знал свою жену, и понимал, что в таком состоянии она пробудет недолго. Нужно действовать, пока ее еще мучают угрызения совести. Но спешить нельзя, иначе можно и оступиться. И как только он понял, что не придется ждать до конца января, к нему вернулось терпение. Он решил повременить еще недельку.

Как бы я хотела все тебе объяснить. Поверь, я не желала причинить тебе боль. Но мне уже давно приходится притворяться. Нам обоим приходится. С самого начала наш брак строился на лжи и притворстве. Но я встретила другого, и он любит меня сильнее, чем ты. Мы сбежали. Не знаю, что еще сказать, поэтому повторюсь: я не хотела причинить тебе боль. Мне тебя жаль. Ты всегда скрывал от меня свои чувства. Ты так погружен в себя, что даже не замечаешь, что происходит у тебя под носом! Решение сделать аборт далось мне нелегко. Я не знаю, чей это был ребенок, твой или его. Хотя это уже не важно. Но сейчас я понимаю, что сделала правильный выбор, потому что он помог мне понять, с кем из вас я хочу быть рядом.

В голове крутилось множество мыслей, хотя тот грохот и треск, что заполнили его разум, вряд ли имеют хоть какое-то отношение к мыслительному процессу. Он залпом выпил стакан виски, сел в машину, и поехал к маленькой выцветшей лачуге у железнодорожной станции.

- Джек, привет! Что стряслось?

- Джейк, - поправил он.

Он набросился на нее со спины и принялся душить голыми руками. Сила, с которой она попыталась его опрокинуть, удивила Родена. Отдышавшись, он снял с нее лифчик, тот самый красный лифчик, в котором она всегда его встречала. 

Мужчина, как обычно, смотрел телевизор. И как обычно, громко. Он успел обернуться, но было слишком поздно.

С ним было сложнее. Кожа у него на шее собралась в толстые дряблые кольца. Роден боялся, что дешевый лифчик просто лопнет.

По телевизору шел черно-белый фильм. Вестерн. Когда на экране появились направляющиеся к дилижансу всадники в масках, Роден увидел свое отражение в телевизоре.

Все получилось. На мгновение он почувствовал, что силы покидают его. Он чудом устоял на ногах.

Отъезжая от дома, он удивился, как быстро все произошло. Быстро и легко.

Все получилось. А как же иначе?

С женщиной он ощутил прилив восторга и свободы от фантазий. Но убийство мужчины заставило его гордиться собой.

Он не знал ни кто он, ни кем приходился той женщине. Она звала себя Мэрлин, ему же всегда нравилось это имя.

Он не думал, что Мэрлин заслуживала смерти. Но не жалел ее. Она была шлюхой, а шлюх постоянно убивают. Такая уж у них работа.