Михаил Светлов: улыбка минувшей эпохи
115 лет назад родился Михаил Аркадьевич Шейнкман, более известный как поэт Михиал Светлов
Так повелось: все семьдесят лет советской власти, да и после ее крушения, широкая публика считала евреев злокозненными устроителями «великих потрясений» – безжалостными чекистами и куда как не романтичными комиссарами в пыльных шлемах. Глупо отрицать явное: и в ЧК евреи служили, и комиссарствовали. Было… Причины этого отвратительного явления кто только ни искал в обильно сдобренной кровью почве Истории – от Ивана Ильина и Розанова до Солженицына. В целом получалось, что – да, люди Малого народа кругом виноваты в несчастьях России. Иные искатели заглядывали поглубже: это евреи споили русский народ, а сами при этом не спились. Встречались и вовсе глубинные исследователи: евреи распяли Иисуса Христа, на них поэтому лежит вечное проклятье; поделом им.
Насчет Христа промолчу: тут дело веры, а не знания и разума. А вот что касается спаивания – возражу от души: споить мы русского человека не споили, зато достали его за «двести лет вместе» по полной программе. Евреи служили как бы раздражающим фактором общества, ферментом – и социальные притеснения, и погромы со стороны властей и коренного населения не заставляли себя ждать. Как говорил поэт Светлов, эта грустная улыбка минувшей эпохи: «Чем отличается еврей от рыбы? Тем, что рыбу не режут ножом».
Ну, вот мы и добрались до Михаила Аркадьевича Светлова.
<...>
Его «крылатые слова», нелицеприятные для властей, разлетались по империи. Вместе с тем он не был диссидентом, не появлялся в «самиздате» и не собирался выходить на Красную площадь с антисоветскими лозунгами. Он существовал как бы на стыке этих самых параллельных – советско-антисоветских – миров. Он охотно общался с остатками старой литературной богемы, – но, оставаясь официально признанным заслуженным советским поэтом, не относился безоговорочно к ее кругу. Он однозначно не шел с большевиками, а, как известно, «тот, кто сегодня идет не с нами, – тот против нас» (Вл. Маяковский). Советская власть почему-то решила не сажать его в тюрьму; возможно, она махнула на него рукой. Более того: Светлову доверили «подковывать молодежь», он вел поэтический семинар в Литературном институте, и семинар этот был наиболее посещаемым и любимым студентами. Другим меньше повезло: автор всесоюзного шлягера «Песня о тачанке» (1936) харьковчанин Михаил Рудерман канул в литературное небытие еще при жизни и пребывал в нем до самого своего конца в 1984 году. Не помогла этому тихому еврею и сочиненная уже после Отечественной войны «Пионерская тачанка»: интерес к его творчеству ограничился лишь той, первой «Тачанкой», тоже, к слову, не вполне прозрачной.
– Эх, тачанка-киевлянка, –
писал Рудерман, –
Наша гордость и краса.
Комсомольская тачанка,
Все четыре колеса!
Уж если тачанка и представляла собою чью-либо гордость и красу, то это относилось не к комсомольцам и не к большевикам, а только и лишь к Нестору Ивановичу Махно, в чьей армии появилась на свет эта «крестьянская танкетка» – узкая телега с установленным в задке пулеметом. Она наводила страх и на Буденного, и на Шкуро с Мамонтовым, – но Рудерман, скорее всего, об этом и не догадывался. Позднейшие прорывы танковых клиньев напоминают кое в чем тактику тачаночных атак: сотни и сотни телег появлялись внезапно и одновременно из крестьянских овинов и мчались вперед, сея панику и ужас. Скорость их передвижения и маневренность была, по тем временам, уму непостижима…
Светлов, разумеется, был знаком с Рудерманом; «Тачанка» не уступала в популярности «Каховке». Обе эти песни являлись, в определенной степени, логотипом предвоенной эпохи. Светлов, с его общительным и открытым характером, был знаком с сотнями людей, а его знали тысячи, читали – миллионы. Его «хохмы» переходили из уст в уста, как жемчужины истинного фольклора. Нет смысла повторяться и приводить здесь светловские горьковатые шутки, растиражированные всеми доступными способами и получившие широчайшую известность. Как, впрочем, и многочисленные, граничащие с анекдотом истории о самом Михаиле Светлове, о его бесподобном острословии, о его преданной любви к национальной забаве – расцвеченному бодрящими душу напитками столу. Перефразируя известное изречение, можно сказать о нем: «Он был самым знаменитым из скромников, самым скромным из знаменитых».
И всё же нельзя обойти светловские истории стороной. Расскажу о двух из них; одной я был свидетелем, другая малоизвестна.
