Алиса Ганиева: «Литинститут подарил среду и друзей, но творческое письмо и понимание литпроцесса я постигала самостоятельно»
Алиса Ганиева родилась и выросла в Дагестане. Была известна как яркий и самобытный литературный критик. В 2009 году под псевдонимом Гулла Хирачев напечатала свою первую повесть «Салам тебе, Далгат!» и стала победителем премии «Дебют». С тех пор ее знают как автора, с шокирующей правдоподобностью описывающего жизнь на Кавказе. Несмотря на то, что каждая ее книга получает высокую оценку критиков, на родине творчество Ганиевой не получило одобрения: писатель стала объектом нападок со стороны земляков. Во второй части интервью «Реальному времени» Ганиева рассказала о своем творческом пути, жизни в Дагестане и новом романе «Оскорбленные чувства», который будет издан в августе.
«Литинститут подарил среду и друзей, но творческое письмо и понимание литпроцесса я постигала самостоятельно»
— Алиса, как вы начинали свой путь в литературу? Что вам дало обучение в Литературном институте?
— Я читала с четырех лет с большим увлечением. Как только заговорила по-русски, начала читать, до этого говорила по-аварски, это мой родной язык. Литинститут в регионах вроде Кавказа, где я выросла, даже после перестройки виделся немножко утопическим Пегасом, о котором говорят с придыханием. Я очень мало понимала, куда я поступаю, куда еду.
Я что-то пробовала писать, на творческий конкурс посылала именно критические рецензии. Это был 2002 год. До нас доходило мало современной литературы, а интернетом я почти не пользовалась. Поэтому представление о литпроцессе, конечно, практически отсутствовало. Мне повезло, я читала Пелевина, но Довлатова воспринимала как современного писателя, хотя прошло уже столько лет.
Но когда я начала учиться, я поняла, что и в Литинституте можно ничего не узнать о современной литературе. У нас был единственный семинар по литкритике, и наш мастер Владимир Гусев, известный советский критик, теоретик стиха и прозы, был человеком, нагруженным бюрократическими обязанностями, руководил писательской организацией и руку на пульсе литпроцесса не держал. Я, конечно, теоретические вещи от него почерпнула, но кого читать и что происходит — ему было неинтересно. Первое, что я сразу узнала, что существуют лагеря — есть так называемые патриоты, есть либералы, и они друг друга ненавидят. Есть «Знамя», «Арион» и «Новый мир», а с другой стороны — «Наш современник» и «Москва», и мой мастер принадлежал к консервативному почвенническому русофильскому лагерю и ненавидел все, что творится в другом лагере. И когда я начала печататься в «Новом мире», у меня была проблема: вместо того, чтобы хвастаться перед мастером, что я делаю какие-то шаги, я это не афишировала. Такая странная жизнь мелкой московской тусовки. Тогда же я столкнулась с антисемитизмом в некоторых московских литкругах, после мультикультурного Дагестана мне все это казалось диковатым.
Литинститут дал домашнюю среду, уют, там я познакомилась с друзьями, очень благодарна многим преподавателям, но это касается гуманитарных предметов, философии и прочего. Что касается творческого письма и понимания литпроцесса — это было абсолютно самопознание, мне очень помог Форум молодых писателей Сергея Александровича Филатова в Липках. Я туда поехала в 2004 году, и для меня это было большое открытие. Когда живьем видишь писателей, когда начинаешь не просто читать их тексты, а вступаешь в дискуссию с авторами, это меняет сознание. После этого я начала пристальнее за всем следить и печататься с рецензиями в «Новом мире». Я преодолевала психологический барьер: «Неужели можно просто пойти и отнести рукопись куда-то в журнал?» Это было страшно: «Как я пойду к самой Роднянской?» Она тогда еще работала в «Новом мире», и Роман Сенчин, с которым мы познакомились в Липках, буквально взял меня за руку и потащил туда, помог. Не знаю, сколько бы я еще топталась.
Человеческие связи очень важны. Все поколение тогда входило в литературу сообща. Сейчас я этого нового поколения не вижу. Есть имена, но нет группы со своими манифестами, критиками, чувством локтя. Сейчас мы все немного разбежались, уже тогда многие исповедовали левые, далекие от меня идеалы, а сейчас совсем ушли в радикальные сферы, например, тот же Захар Прилепин. Но тогда они все были новыми молодыми писателями.
— Как получилось, что вы перестали быть критиком и стали писателем?
— Несколько лет я существовала как критик и даже получала какие-то награды. Меня до сих пор воспринимают как критика. Но я не пишу уже много лет. Когда я получила премию «Дебют», я начала отходить от этого. И даже тогда, когда меня называли критиком, я не знаю, справедливо ли это. Критики бывают разные. Есть книгообозреватели, есть критики, которые пишут аналитические статьи, они в курсе всего. Меня интересовали не столько отдельные тексты, сколько тенденции. Мне нравилось понимать, как это пафосно ни звучит, что в принципе происходит с обществом, как переходное состояние России отражается в текстах. Тексты для меня были просто иллюстрацией, они часто не были текстами первого ряда. Мне важны были не авторы, а направления, тенденции и литература как лакмусовая бумажка чего-то большего.
Например, почему во всех текстах авторов, рожденных в 80-е, звучит чувство одиночества, протеста, ненависти ко всем институтам, старшим, авторитетам? Из чего это рождается, как это связано с молодежным сознанием, куда это ведет? Такого рода наблюдения для меня перечеркивали то, что должен делать критик, — вычленять лучшие книги.
— Почему свою первую повесть «Салам тебе, Далгат!» вы опубликовали под мужским псевдонимом?
— Есть стереотип, что критик — это неудачливый писатель. Я пыталась обнулить представление о себе, чтобы судили только мой текст. И для чистоты эксперимента взяла мужской псевдоним. Когда многие узнали, что это я, не верили, потому что критические статьи и рецензии о проблемах, волнующих федеральные издания, никак не вязались с художественным миром, который я выстраивала в повести на почве Кавказа. Это были разные языки.
Потом у меня вышел роман-антиутопия «Праздничная гора», это срифмовалось с тем, что происходило в нулевые. Тогда молодые ребята пришли в литературу с намерением писать о жизни, стенографировать реальность очень точно и документально. Но параллельно была тенденция уйти в альтернативную историю или антиутопию — от Дмитрия Быкова до Владимира Шарова и Анатолия Королева. Я неосознанно тоже захотела подумать о современности в этом ключе, но спроецировав ее на близкое будущее. Я пыталась разобраться, что будет с Кавказом, если он отделится от России.
Потом был более легкий и развлекательный роман, я не пыталась решить проблемы и не выполняла свой внутренний долг, а просто рассказывала интересную историю — «Жених и невеста»: об институте брака, о том, как модель консервативного общества сосуществует на Кавказе с модернистскими представлениями, и что Кавказ на самом деле не что-то отрезанное и непонятное, а та же Россия с теми же проблемами, но сгущенными, гиперболизированными и кипучими, помноженными на пестроту языков, народов и ментальностей.
Источник: Реальное время
