Памяти Анатолия Гладилина
В Париже в возрасте 83 лет умер писатель и диссидент Анатолий Гладилин.
Гладилин родился в 1935 году в Москве. В 1954–1958 учился в Литературном институте им. А.М.Горького. Был зав отделом искусства и культуры газеты "Московский комсомолец", редактором киностудии им. Горького. Его повесть "Хроника времен Виктора Подгурского", опубликованная в журнале "Юность" в 1956 году, стала одним из первых произведений оттепели.
Гладилин открыто критиковал процесс Синявского и Даниэля, а в 1976 году был вынужден эмигрировать из СССР во Францию. В эмиграции он сотрудничал с Радио Свобода и "Немецкой волной" (сейчас — медиакорпорация DW).
Последняя книга Гладилина, сборник "Тигрушка", вышла в 2015 году.
Анатолия Гладилина вспоминают друзья и коллеги - Алла Гербер, Вероника Долина, Александр Генис, Юрий Кублановский.
Владимир Кара-Мурза-старший:
Накануне из Франции пришла горькая весть об уходе из жизни замечательного русского писателя и диссидента Анатолия Гладилина. Сегодня мы вспомним этого человека вместе с моими гостями – Аллой Гербер, критиком, президентом фонда Холокост, и поэтом Юрием Кублановским.
Алла Ефремовна, когда вы обратили внимание на творчество Анатолия Тихоновича?
Алла Гербер: Как только я начала сама писать, ходила по всяким редакциям, предлагала свои строчки, я еще была в институте. А уже появилась "Хроника времен Виктора Подгурского". И это было событие, это была революция. Мы зачитывались, передавая друг другу "Юность". По-моему, это был 56-й год. А ему было 20 лет.
В то время, еще до Васи Аксенова, до всех, первым был Толя, и это не надо забывать. Он первым заговорил от своего имени. Появилось слово "Я". Он первым об этом поколении от имени поколения говорил. Само поколение о себе говорило. Поколение в его повести не боялось сомневаться, не боялось не любить то, как мы жили, в чем мы жили и куда мы жили. Не боялось быть откровенным, не боялось быть грустным, не боялось быть депрессивным. Это было совершенно удивительное начало новой авторской прозы, антисоветской прозы. Именно антисоветской прозы, потому что там в каждой строчке было про то, где, в чем и как мы живем, куда мы живем. Это было начало. Потом появился Вася Аксенов, потом появились стихи Вознесенского и Евтушенко, потом появилось все остальное. Главное – Аксенов, конечно, который потом размахнулся и открыл ворота в храм свободы, иронии, сатиры, ума и мудрости.
Я пришла в "Юность" в отдел публицистики. Меня Гриша Горин назвал "бабушка молодежной публицистики" – мне было за 20 лет, как и нам всем тогда. Я очень много ездила. И когда я приезжала, имя Толи Гладилина... тогда, когда я начала, а это были уже 60-е, имена Толи и Аксенова звучали совершенно рядом: как они, что они? Я думаю, что современное поколение не может даже представить, что это значило. Меня растаскивали по квартирам. Я не пела, я не была героем "квартирников", но меня растаскивали по квартирам, чтобы я рассказывала о журнале "Юность", о Васе, о Толе, о Евтушенко, о Вознесенском. Это то, чем люди жили. И Толя был первым.
Владимир Кара-Мурза-старший: Юрий Михайлович, когда вы познакомились с Анатолием Тихоновичем?
Юрий Кублановский: С его прозой я познакомился мальчишкой. В 57-м году, когда вышла книжка "Хроника времен Виктора Подгурского", мне было 10 лет всего. Лет в 12 я прочитал это в Рыбинске, сидя на лежанке, и действительно был потрясен. Почему-то большинство ведет счет, что новая проза "шестидесятническая" началась с "Коллег" Васи Аксенова. Она началась с Гладилина. Кстати, Аксенов в разговоре со мной не раз сам это признавал.
Что касается того, как мы познакомились. Я осенью 82-го года оказался в эмиграции. И первым, кто приехал в Вену брать у меня интервью, был Анатолий Гладилин с Радио Свобода. Вот как судьба складывается!.. 20 с лишним лет назад в Рыбинске я читал его "Хроники", и вот мы с ним Вене, и он меня интервьюирует. А когда я стал работать на "Свободе", вести свою программу "Вера и Слово", он был моим начальником. Я приносил туда скрипты, он их просматривал, иногда делал какие-то замечания. Он очень добросовестно относился к своей работе, не так, как многие писатели. Может быть, это ему на Западе и повредило в смысле сочинения оригинальных произведений, потому что он выкладывался на службе, работая пять раз в неделю. Может быть, он мог бы сделать больше в 80-е годы. Но было немножко обидно, что его так мощно взлетевшая вдруг проза... Ведь он чуть ли не каждый год по книжке выпускал в 60-е годы. А потом она пошла немножечко вниз.
Владимир Кара-Мурза-старший: "Бригантина поднимает паруса".
У нас на связи из Нью-Йорка журналист и писатель Александр Генис.
Александр, почему Анатолий не смог достичь в эмиграции тех же вершин, которых он достиг перед отъездом, в литературной области?
Александр Генис: Потому что он продолжал свою поэтику, и не надо забывать, что он был первым в ней. Гладилин произвел эстетическую революцию, и это очень хорошо заметно, если сравнить, например, прозу Гладилина со знаменитой книгой "Оттепель" Эренбурга, которая началась "оттепелью" и дала ей имя. Так вот, "Оттепель" Эренбурга написана в стиле сталинской прозы, а Гладилин писал в стиле "джинсовой" прозы - так Аксенов любил называть свои сочинения. И это совершенно справедливо, потому что в то время для нас Гладилин был тем, чем Сэлинджер был для американцев.
Однажды в жизни у меня был счастливый случай. Я был в одном доме в Филадельфии, и как всегда на русских застольях, мы сидели на кухне и выпивали с Гладилиным и с Аксеновым. Я сидел между двумя кумирами моего детства. И я сказал: "Если бы я мог поверить в 5-м классе, что я буду сидеть с автором "Истории одной компании" Гладилиным, то я умер бы от счастья". Гладилин улыбнулся, мы выпили. А потом я сказал: "Но я бы сошел с ума от счастья, если бы я знал, что я сижу за столом с автором "Пора, мой друг, пора!", - которая была напечатана примерно в том же году, что и "История одной компании". Это были книги, которые сформировали меня. Это были книги своего времени. Дело не в том, что они были антисоветскими, дело в том, что они были внеидеологичными – это и казалось антисоветчиной.
Когда Гладилин приехал в Европу, он пытался продолжать свою линию на европейском материале. Я помню его книжку "Французская Советская Социалистическая Республика" и многие другие. Эти книги были очень похожи на ранние сочинения Гладилина, только материал был другим. И мне кажется, что именно разрыв между стилем и материалом не пошел на пользу гладилинской прозе западного периода. Его последняя книжка "Тигрушка" написана в том же стиле, в котором написаны его первые книги, как будто бы не было всех этих лет. И все это выглядит немножко устаревшим. Это как хиппи, которые пришли погреться в банк: они уже седые, лысые, они уже как бы не в своем времени. Но не будем забывать, что Гладилин был первым.
А сегодня, когда я читаю молодежную прозу (или та, что называется теперь "молодежной прозой"), я всегда думаю о том, что они не читали Гладилина. Они просто не знают этого материала, заново начиная то, что было уже сказано им, Аксеновым и многими другими авторами "Юности". И конечно, это печально. Ведь в 60-е годы был пласт литературы, который хорошо было бы вернуть российским читателям сегодня, особенно российским писателям, чтобы они не писали все заново.
Владимир Кара-Мурза-старший: Я учился в университете, когда Анатолия Гладилина выдавили из Советского Союза, он был вынужден уехать по израильской визе сложным путем – через Вену...
Алла Гербер: Как все в то время.
Владимир Кара-Мурза-старший: Как вы считаете, почему он выбрал такой путь?
Алла Гербер: Не он выбрал путь, этот путь ему "выбрали". Его перестали печатать. Если что-то появлялось, то всегда его поносили: он был идеологически не тот, буржуазный, непонятно, кто он и что он...
Владимир Кара-Мурза-старший: И подписывал письма протеста.
Алла Гербер: Да. И он подписывал письма в защиту Синявского и Даниэля. Он был одним из самых активных их сторонников.
Действительно, он не был антисоветчиком в том смысле, что он не выходил на площади. Он не был диссидентом никогда. И я думаю, что он не верил и не предполагал, что этот строй когда-нибудь рухнет. И он задыхался. Однажды он поехал туристом в Париж – и он совершенно обезумел от Парижа. Он влюбился в Париж. И наверное, он, как и все, кто уезжал, забыл, что эмигранты и туристы – это разные вещи. В первое время он очень там тосковал, ему было очень плохо.
Юрий Кублановский: Он все время тосковал.
Алла Гербер: Он так себя и не нашел.
Юрий Кублановский: Он сказал, что если бы он мог только предположить, что начнется "перестройка", он бы никогда не уехал.
Владимир Кара-Мурза-старший: Но он возвращался в Россию, в отличие от некоторых.
Юрий Кублановский: Почти все возвращались, кроме Бродского, в 90-е годы.
Алла Гербер: Он не вернулся, а приезжал.
Владимир Кара-Мурза-старший: У нас на связи поэтесса и бард Вероника Долина.
Вероника Аркадьевна, когда вы познакомились с Анатолием Гладилиным? Какими человеческими качествами он выделялся?
Вероника Долина: Знакомство было будничным, но очень симпатичным. 1989 год. Такие, как я, два-три персонажа – Сережа и Таня Никитины, Юлий Ким, мы рванули в Париж. Экспедиция была задумана Булатом Шалвовичем, который с нами не поехал. А экспедиция была чуть ли не пафосная – в театре "Одеон" отличное гитарное выступление. В общем, весь русский (и не очень русский) Париж сбежался. Мы чуть ли не на первых полосах газет были. Это было здорово! А Толя Гладилин, как "свободник", находился в кулисе. Вот тут и познакомились. Фатима Салказанова, еще люди... А Париж 89-го года был в чем-то еще прежний, по рассказам моих товарищей постарше, но наступали уже и другие времена. Но мы эту "прежнесть" увидели – мы увидели наших друзей, которые постарше годами, мы увидели их очень нежных, надежных, с отличными воспоминаниями, с какими-то симпатичнейшими фантазиями на перспективу. Гинзбурги Арина и Алик. Все это было отлично! Вот так увиделись тогда с Гладилиным. Ну, какие-то пустяки вроде интервью. И не то что пылко задружились, но все-таки поморгали друг другу.
Владимир Кара-Мурза-старший: Алла Ефремовна, такое впечатление, что Анатолий не нашел себя в эмиграции, он не смог там стать своим, не смог освоиться.
Алла Гербер: Я думаю, что в эмиграции, может быть, кроме Барышникова и Бродского (и то, я думаю, это не так просто, а для Бродского – совсем непросто), мало кто себя нашел. Потому что русский писатель и молчит на русском языке, и плачет на русском языке, и смеется на русском языке. И дело не в том, что он не знал французского... Я не о языке говорю. Я говорю о состоянии бессонных ночей, о состоянии тоски, о состоянии воспоминаний. Эти ребята много значили для русской истории. И до сих пор, между прочим, это не осознано. И Толя это понимал. Он был первым, когда открылись двери, когда люди бредили... Миллионы! Что это такое для сегодняшнего читателя? Сегодня – десятки. Миллионы его читали. И Толя с этими воспоминаниями жил. Когда Толя входил в ЦДЛ вместе с Васей: "Толя идет!". Звезда! Причем не сегодняшняя звезда, а звезда, которая дала людям какое-то новое дыхание. Он с этого начал. И с него все началось.
Источник: Радио Свобода
