Евгений Евтушенко умел ссорить левую руку власти с ее правой рукой, ловко играя на этом
Парадокс, похожий на бестактность, состоит в том, что книга, посвященная Евтушенко, начинается цитатой из Бродского – в эпиграфе к предисловию. Анна Нельсон – поклонница-сторонница нобелиата, чего и не думает скрывать. Мучительное пребывание в евтушенковском электричестве далось будущему режиссеру фильма «Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко» крайне трудно, увенчавшись некоторой переоценкой прежних ценностей, присущих ее поколению. Цитата из Бродского оказалась на месте.
Подготовленность Волкова к разговору основана не на какой-то сезонной работе с целью не ударить в грязь лицом, но, собственно, на всей предыдущей жизни, связанной и с долголетним чтением стихов этого поэта и всего его поколения, не говоря о русской поэзии в целом, шире – о мировой культуре.
Об этом они и говорили. О мировой культуре. Евтушенко – прямой участник многих ее событий. Указатель имен занимает почти 20 страниц. С большинством именосцев Евтушенко дружил, пересекался, спорил, кутил, гулял по свету, сотрудничал, ссорился и мирился. Академическим обеспечением поэт не располагает, он практик. Он воспринимает творчество и творцов всеми органами чувств: «…от Пастернака незабываемо как-то пахло. Свежими яблоками, черемухой какой-то очень свежей-свежей». Его обширные познания можно назвать эмпирическим энциклопедизмом. Пусть это вершки, а не корешки, главное – кругозор. Как и большинство русских писателей ХХ века, Евтушенко, по существу, самоучка.
Евтушенко – дидактик, моралист, педагог. Он считает, что свою проповедь в стихах он обязан подтверждать в жизни. Одна из главок называется «Мирильщик и защитник». Но и мирить-защищать надо было с толком. Когда Фурцева, возбудившись от его возмущения хамским закрытием выставки Целкова, уже было направилась поехать и посмотреть, Евтушенко остановил ее: «Екатерина Алексеевна, ради бога, не надо! Вам не могут эти картины понравиться».
Что же мы найдем в этой книге сверх того, что уже известно тем, кто следил за его судьбой и запомнил написанное им? Оттенки. На игре нюансов освежаются факты. Евтушенко правдив, насколько ему позволяет его фантазия. «Я сейчас могу вам соврать, но зачем…»
Без дискуссий не обошлось. Порой Евтушенко растерянно спрашивал: «Да?!» В каких-то темах Волков выглядит более продвинутым. Но и Евтушенко смело заходит на смежные территории. Музыка, театр, кинематограф, живопись. Все это подкрепляется стихами, порой длинными. Ранними и поздними. Ранние Волков прекрасно знает и любит. У него на домашней книжной полке более двадцати евтушенковских книг с автографом. На волковское «Евгений Саныч» (изредка «Евгений Александрович») Евтушенко не называет собеседника по имени. Он его никак не называет. Нет, это не монолог. Но это говорение поверх конкретного человека, которого он прекрасно видит, слышит и чувствует, – в сторону будущего. Это спектакль, работа с партнером на зрительный зал. У партнера нет своего имени, он тоже исполняет роль. Они на «вы», никакого «ты», хотя Евтушенко на «ты» со всем глобусом.
Начали с детства, с родителей, с места рождения. Ничего подробно-довоенного, кроме детских стишков той поры. Песня «Если завтра война». С войны эта жизнь и началась. Фактором войны сам он в соответствующем месте объясняет феномен шестидесятничества.
Евтушенко вообще делает упор на фронтовиков, на ту плеяду, с учебы у которой он начал, когда ринулся в стихописание. Это так же первично, как роль рифмы в его стихах. Его учили рифме народ, фольклор, Пушкин («шубу – шуму») и Семен Кирсанов. Это звучит откровением: у Кирсанова он научился большему, чем у Маяковского. Способом рифмовать так, а не иначе, он удивил и заразил многих, в том числе и Беллу Ахмадулину.
Когда-то погромная статья о нем называлась «К чему ведет хлестаковщина». Говорилось там, помимо прочего, прежде всего о хвастовстве. Сам он не отрицает наличие у себя сего свойства, но именует его «пушкинским». Было дело, он некогда обронил: «Я не преподаю скромность». Между тем когда он говорит, что безрифменная поэма «Снег в Токио» у него «получилась» (не более того), можно попасть в тупик: откуда такая сдержанность? Эта поэма – одна из его вершин, изумительная по технике и пластике, по гениальности вживания в иноземный материал. Этакое гигантское хокку по-русски.
Теоретизируя, он говорит, что в таких случаях рифма компенсируется «содержанием и плотностью». Но здесь вернее было бы сказать о евтушенковской интонации. Ее ни с чем не спутаешь. Она правит бал.
Это относится и к его устной речи. Книга Волкова – торжество евтушенковской интонации. Его наступательное самооправдание подточено нотой самобичевания и самоуничижения. Виноватость перед женами, коих он пожизненно любит всех без исключения (каждой посвящена именная главка), дополняется самоосуждением в случае со Слуцким, трагически упавшим в свистопляске вокруг Нобелевской премии Пастернака. Так же неожиданно и смиренно он сказал о том, что рязановский фильм о Сирано де Бержераке не состоялся по его вине: «Дело все в том, что у меня не получилась эта роль». А ведь сколько было положено сил на реализацию этого замысла. Еще, может быть, больше испытаний было пройдено на пути постановки поэмы «Под кожей статуи Свободы» в театре Любимова. Но оказалось, что Любимов этот спектакль сам и снял, по не совсем ясным соображениям. К слову, Евтушенко в гибели любимовского театра усматривает и вину самого отца театра, бросившего свое детище на произвол судьбы.
Именуя себя социалистом-идеалистом, слабее всего он смотрится в рассуждениях о смраде текущей геополитики, видя выход в интеллектуальной спайке лучших умов человечества, ностальгируя по временам холодной войны, когда те же встречи американских и советских интеллектуалов происходили на регулярной основе.
Да, ностальгия. По временам оттепели. «Это была моя эпоха!» Он когда-то сказал: «Нюшка – это я». Гигантское себялюбие. Нюшек-то миллионы. Он был приобщен к тайнам мадридского двора. Он умел ссорить левую руку власти с ее правой рукой, ловко играя на этом. Но предел игре все-таки знал. Как сказал о нем Слуцкий, «каялся, но не закаивался». Придя на панихиду по Хрущеву, он отказывается от слова над гробом недавнего вождя и не находит в себе сил доехать до кладбища. Его физически выворачивает у дорожного знака. С панихиды его везет на своей машине Межиров, что само по себе удивительно: Межиров не отличался отвагой гражданских поступков, но проститься с Хрущевым решился, в отличие от подавляющего большинства современников, не пришедших в кунцевскую больницу. Случай у дорожного знака вошел в великий финал поэмы «Фуку!»: «Почти напоследок:/ однажды я плакал в тени пришоссейных замызганных веток,/ прижавшись башкою к запретному, красному с прожелтью знаку,/ и все, что пихали в меня на демьяновых чьих-то банкетах,/ меня выворачивало наизнанку». Прочитав финал «Фуку!» Волкову, поэт прослезился.
По Евтушенко, из советских писателей ближе всех к телу живого Сталина был Симонов. Похоже, то же самое было в паре Хрущев – Евтушенко. Впрочем, Брежнев знал наизусть «Сережку ольховую».
Конец оттепели разными людьми определяется по-разному. Чаще всего – вводом советских танков в Прагу (1968). У Евтушенко оттепель похоронена вместе с Хрущевым (отставкой и смертью). Все остальное – постскриптум. В том числе 1968 год: «Самый страшный для меня год». Фраза типа «это меня потрясло» – рефрен всей книги. Несть числа его потрясениям. Как не скучать по такому?
Казалось бы, его время прошло. Фактически так оно и есть. Того, всемирно грохотавшего, вселенская слава которого была равна гагаринской, больше нет. Он оставался символической фигурой прошлого, не смытой сокрушительными волнами новых времен. Это иное, новое, уникальное качество. Это факт человеческого изумления: так бывает? Многотысячные залы вставали при его выходе на сцену.
Ему восемьдесят, он говорит: «Я не собираюсь быть только пишущим гномиком, я же жить продолжаю! Что-нибудь еще может случиться очень интересное!» Это она – жажда жизни. В отличие от того, о чем сказал Волков: «Вот это ощущение какого-то внутреннего холода, которое охватывало Бродского все больше и больше, – в этом была трагедия его существования». Две трагедии. Разве менее глубока драма патриарха, жаждущего бесконечной весны?
