Анна Герасимова: «Ездить и петь, пока тело позволяет»
Анна Герасимова, она же Умка, известна не только как рок-музыкант и автор песен, но и как филолог и переводчик. Она начала выступать со своими песнями с середины 80-х и до сих пор играет десятки концертов в год по всей стране и не только — и в одиночку, и со своей группой «Новый состав» (в 1997—2005 «Умка и Броневичок», до 2015-го «Умка и Броневик»). Умка защитила диссертацию о творчестве обэриутов (в 1989-м), написала десятки ученых статей, составила и прокомментировала собрания Введенского, Вагинова, Хармса, перевела и издала романы Керуака и многое другое. «О времени и о себе» рок-певица рассказала в интервью «Реальному времени».
— Расскажите, как ваши родители и окружение повлияли на становление вашей личности и выбор того, чем заниматься в жизни?
— Это нужно книгу целую писать. В детстве меня окружали в основном даже не родители, а бабушка с дедушкой. Это были очень хорошие, добрые, мудрые люди. Я никогда не видела, чтоб они ссорились. Никакой профориентации они не проводили, в отличие от родителей, которые все время настраивали меня на творчество, все равно какое: рисование, музыку, литературу, и всегда хвалили, даже если получалось не очень.
Хуже всего получалось играть на пианино, никогда у меня на это терпения не хватало, то ли дело петь и подбирать аккорды — сначала на пианино, потом на гитаре, которую мне, к счастью, купили в 13 лет, и я в нее сразу вцепилась и целыми днями просиживала, подбирая аккорды к любимым песням — Высоцкий, Окуджава, Новелла Матвеева. Гитара стала отличным дополнением к довольно неуклюжей и не имевшей особого успеха у мальчиков мне. Это, конечно, никто как будущую профессию не рассматривал, я ориентировалась в основном на литературу, родители были литераторы, в доме было пять пишущих машинок, одна из них уже моя. К счастью, поступив в Литинститут, я живо поняла, что никакой я не писатель, на это мозгов хватило.
<...>
— Когда вы научились читать, какие книги любили?
— Читать научилась в три года и с большой скоростью прочла почти всю родительскую библиотеку, а потом и всю библиотеку ЦДЛ. Мама работала в Союзе писателей и носила мне оттуда книжки. Она любила рассказывать, как через пару лет обнаружила, что носит мне их уже по второму разу, то есть я прочла весь детский отдел. На самом деле, конечно, это сильно преувеличенные сведения, некоторые родительские книжки так и остались непрочитанными, особенно это касается «взрослой» зарубежки, которая меня как-то никогда особенно не интересовала.
С малых лет любила расставлять книги в солидном книжном шкафу со стеклянными дверцами (шкаф этот, как и вся библиотека, жив у моего сына до сих пор), руководствуясь собственными соображениями. Например, помню, как ставила рядом Болеслава Пруса (до сих пор не знаю, кто это) и Марселя Пруста, находя в этом какой-то прикол. Помню, как лет в пять, ну хорошо, в шесть достала с полки толстый красный том «Библиотеки приключений» «Три мушкетера», открыла посередине и прочла до конца, кажется, так и не вставая с пола, во всяком случае, не расставаясь с книжкой, пока не дочитала, а потом начала сначала и так далее до бесконечности — в результате годам к девяти знала этот текст почти наизусть. Зачем — не знаю, но родителям нравилось.
Потом начались бесконечные собрания сочинений, которые мама неизменно выигрывала на работе, они заполонили квартиру, мама шутила: «Овцы съели людей». Эти предперестроечные собрания, на белой хорошей бумаге, в унылых обложках, я уже не любила и не читала. До сих пор люблю картонные обложки, рыхлую легкую желтую бумагу послевоенных изданий. Жаль, сейчас такую днем с огнем не сыщешь, я бы только на такой и издавала все свои книжки.
— А что сейчас читаете?
— В последнее время читать самой не получается, времени нет, но с удовольствием читаю с внуком — вслух по очереди, и таким макаром перечла много любимых старых книжек: от «Буратино» и «Трех толстяков» до «Академии пана Кляксы» и «Капитана Крокуса». Последнее достижение — рассказы Чехова, которые сама в детстве страшно любила, и «Маленький принц», который произвел на Платона огромное впечатление, он даже во «ВКонтакте» себе слоганом поставил: «Зорко только сердце. Самого главного глазами не увидишь».
— Что дало вам обучение в институте? И как вы вышли на диссертацию о Введенском? С какими трудностями столкнулись, когда писали научную работу про обэриутов в 80-е?
— Институт у нас — кажется, до сих пор — не бей лежачего. Чтобы получать пятерки, достаточно было по диагонали читать какие-то книжки и примерно пересказывать их содержание. Мы этим, конечно, пользовались и отрывались на всю катушку. Попутно я вышла замуж и родила сына Алешу. Собственно, моему мужу, Егору Радову, впоследствии известному писателю-авангардисту, и принадлежала шуточная идея: чтобы я написала «диссертацию про Введенского». Сейчас эта диссертация наконец издана, заодно с большим собранием моих статей разных лет, и там тоже подробно рассказывается про «трудности».
Основная трудность для меня и тогда, и сейчас одна: удержать себя за письменным столом. Ненавижу сидеть на месте и стучать по клавишам, особенно когда хорошая погода. Что касается трудностей цензурного характера, они практически отсутствовали: на кафедре на мои сочинения и прочие художества смотрели сквозь пальцы, а если что, меня защищала прекрасная Мариэтта Чудакова — мой научный, или, как она сама говорила, художественный руководитель. Верила в меня, несмотря ни на что (не была я прилежной ученицей).
Ну и, конечно, полезно было то, что я, к ужасу родителей, совершенно не собиралась становиться кандидатом наук, идти работать в систему и все такое: положила написанное в стол, да и пошла гулять. А хулиганская диссертация прекрасно пролежала в столе три года и была победно защищена в 1989 году в МГУ.
— Из вашего интервью: «Введенский — это совсем неинтересно. Мало людей с таким складом ума». Что это за склад ума и почему он вас привлек?
— Заметьте себе, я имею в виду — неинтересно «широкому читателю», не надо вырывать фразы из контекста. Мало людей с таким складом ума, которому подобная литература интересна. Меня привлекает не их склад ума (это дело социологов или кто они там сейчас), а собственно сам Введенский. Лично мне он невероятно интересен. Это не значит, что я какая-то исключительная, такие люди есть, но их мало, повторяю. Это вовсе не доблесть, скорее, что-то вроде отклонения.
<...>
— В 2017 году в качестве переводчика вы были удостоены премии «Мастер» за книгу Томаса Венцловы «Metelinga: Стихотворения и не только». Что значит для вас эта награда?
— Очень я обрадовалась этой премии. Это же первая присужденная мне литературная премия за всю мою жизнь! Хочется их много, за каждую книжку. Я привыкла в детстве к дипломам и грамотам и хочу, чтоб их было побольше. Надо вот дотянуть до 60-летнего юбилея, авось кто сообразит меня еще чем-нибудь наградить. И мне еще очень понравилось, что переводчики послушали мой стишок «Я не поэт, я переводчик...» и хором сказали, что это теперь будет их гимн. Дальше этого заявления дело, конечно, не пошло, да я и не рассчитывала, но все равно — приятно.
— Сейчас в России много поэтов, которые гастролируют по стране и собирают на своих поэтических вечерах много людей. Как вы относитесь к такому явлению, как сетевая поэзия? Не хотели бы сами попробовать себя в этой роли? И на ваш взгляд, о чем свидетельствует такая популярность звучащего поэтического слова?
— Отношусь с вялым отвращением. Что значит — попробовать? В какой такой роли? Я ни в какой не в роли, а сама по себе очень много езжу и выступаю, в том числе читаю свои стишки, которые, смею думать, получше, чем у иных сетевых поэтов. А то, что они собирают огромные залы и денежку гребут лопатой, — результат хорошего профессионального пиара. Народ интересуется поэзией — очень хорошо, пусть. Но жалко, что в основном не самой качественной. Как в Советском Союзе: «Мы самая читающая страна!» — а читали-то в основном ерунду. Массовый вкус всегда низкий, это закон, ничего страшного.
Не думайте, я не завидую. Нельзя завидовать чужим плоховатым стишкам, нет в них ничего хорошего, даже если они хорошо оплачиваются.
Источник: Реальное время
