Круглый стол «Солдат, коннозаводчик, поэт и переводчик», посвященный 200-летию Афанасия Фета (материалы)
К юбилею Афанасия Фета публикуем материалы круглого стола, который проводился кафедрой русской классической литературы и славистики Литературного института имени А.М. Горького в октябре 2020. Модератор – доц. О.Ю.Саленко.
Участники круглого стола:
д.ф.н профессор Сергей Анатольевич Васильев (МГПУ),
д.ф.н доцент Лидия Николаевна Дмитриевская (Литинститут),
завкафедрой русской классической литературы и славистики д.ф.н профессор Галина Юрьевна Завгородняя (Литинститут),
к.ф.н доцент Людмила Александровна Карпушкина (Литинститут),
д.ф.н ведущий эксперт Александра Артуровна Кудряшова (МЦКО),
д.ф.н профессор Ирина Георгиевна Минералова (МПГУ),
к.ф.н доцент Ольга Юрьевна Саленко (Литинститут).
И.Г. Минералова: Фет для меня фигура знаковая. Когда мы с Юрой (Юрием Ивановичем Минераловым) приехали из Москвы, он почему-то удивился тому, что у меня в таллинской моей комнате на столе открыто стихотворение «Сияла ночь…». Потом я поняла, почему. В его кабинете в Тарту на столе, когда мы вошли, лежал том Фета из большой серии библиотеки поэта, раскрытый на этом же стихотворении, хотя мы любили многое у него, многое читали друг другу и слушали не только этот романс…
Для меня при звуке этого имени сразу звучит музыка… Даже не романсы на его стихи. Что бы ни говорили о Фете, я люблю в нем ту его часть души, где живет музыка. Вообще-то я многое о нем знаю, и прошу учеников 10 класса усвоить несколько пунктов:
Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892).
Домашнее образование. Пансион Крюммера в эстонском городе Выру, немецкий пансион, этот городок и сейчас есть на юге Эстонии.
Москва. Пансион историка Михаила Погодина. Тут я задаюсь вопросом, какими неведомыми путями пересеклись пути Тютчева и Фета через человека Погодина.
1838 г. – МГУ, юридический факультет, затем словесное отделение философского.
Писание стихов. М. Погодин показывает их Н.В. Гоголю, тот говорит: «Несомненное дарование». С такой характеристикой можно всю оставшуюся жизнь нянчиться и вставать на цыпочки, чтоб соответствовать.
1840 г. – сборник «Лирический пантеон»; 1850 г. – второй сборник, а в 1863 г. – двухтомник стихотворений.
1860 г. вышел в отставку, стал агрономом. Пастилу его посылали к императорскому двору. Вот это тоже надо понимать: ведь сочетается руководство усадьбой, всеми этими агрономическими делами с ПОЭЗИЕЙ. А кто-то и пастилу никакую не стряпает, и в стихах никто…
1884 г. – присуждена Пушкинская премия за переводы Горация, и в 1886 – избрание членом-корреспондентом Петербургской Академии Наук.
А.А. Фет в форме Лейб-гвардии уланского полка, 1850-е гг.
О.Ю. Саленко: Хочется также вспомнить, что Фет активно участвовал в общественной жизни страны. Во время Крымской войны Фет, субалтерн-офицер, командир взвода, служил в Лейб-гвардии уланском полку, который охранял от английского десанта балтийское побережье остзейского края в районе Балтийского Порта. Конечно, военные действия там несопоставимы с Севастопольским театром военных действий. Фет оставил ироничные заметки о походном быте и опыте охраны берега, однако вместе с этим и довольно точные практические идеи о возможном ведении боя в условиях высадки десанта. Страницы воспоминаний тридцатичетырехлетнего Фета полны роскошных лирических зарисовок, подчас автор жалуется, что не может передать оттенки состояний бури на море: «Тут и красота моря, и море красоты!». Близость моря «победила окончательно»», и в «Современнике» появляются стихотворения: «Вечер у взморья», «Жди ясного на завтра дня», «Морской залив» и другие. Какие разные произведения получила русская литература в 1854-55 году от авторов военных...
В 1867 году Фет был избран участковым мировым судьей по Мценскому уезду и 3 раза переизбирался на этот пост. По его словам, «в течение 10 1/2 лет спускался с идеальных высот моих упований до самого низменного и безотрадного уровня действительности». Страницы воспоминаний содержат обычные случаи судебных разбирательств: кража бревен со двора, определение границ земельных участков крестьян, «развод» в семье столяра, закончившийся мировой. Фет предстает ответственным гражданином, внимательным, рассудительным и ироничным свидетелем относительно новой юридической практики в Российской империи. Приведу один характерный пример из практики Фета: «свидетельница-старуха крестьянка сказала мне: "Я уж тебе два раза говорила, что была одна, а ты мне все "вы", - я исцелился совершенно от этого приема, даже непонятного русскому человеку». Вспоминается сцена разговора Тургенева с крестьянами, данная, правда, в пересказе того же Фета, во время которой Иван Сергеевич колупал штукатурку ногтем и почти не смотрел на пришедших к нему, стараясь побыстрее закончить дело.
Фет оставил ряд публицистических статей, основанные на своем накопленном юридическом опыте. Обратим внимание на название одной статьи «Отголосок сельского судьи» (1874), звучит явно не в соответствии с юридическим стилем, но, скаламбурим, совершенно правомерно для фетовской поэтической практики.
Автограф Фета на бланке мирового судьи 3-го участка Мценского уезда, 187.. г. Хранится в РГБ.
Г.Ю. Завгородняя: Все-таки Фет – поэт бесконечно интересный и как будто все время ускользающий от каких-то конечных суждений. Как-то привычно считать, что он – легкий и тематически, и стилистически, этакий «живописец акварелью». А ведь он и глубокий, и трагичный, но и светлый, конечно, – он разный.
Л.А. Карпушкина: Лирика Фета сродни дистиллированной воде: тщательный отбор явлений и допуск только очищенного от примесей, идеального… Это глобальная диктатура лирики в духовной сфере. Но процесс «очищения» не рационален, это колдовство, алхимия. Неслучайно, оценивая поэзию Алексея Толстого, Фет досадует: «В нем нет того безумства и чепухи, без которых я поэзии не признаю». «Святые ерунды», – так назовет эту поэтическую стихию Андрей Белый. Неконфликтность пушкинской антиномии поэзии и жизни («Пока не требует поэта…») Фет аргументирует философски: «Величайшее зло состоит в том, что люди смешивают совершенно законный мир идеалов с совершенно законным миром действительности, где один решитель и оправдатель – опыт. Но люди постоянно хотят действовать по вдохновению и идеальничать по наведению. То и другое выходит не наведение, а неведение. А между тем во имя этого двойного сумбура ломят жизнь пополам да надвое».
С.А. Васильев: Действительно, Фет – создатель уникального поэтического стиля, который, помимо прочего, строится в значительной степени на отражении в слове открытий несловесных искусств: музыки, живописи, скульптуры. Неслучайно Фет – один из самых музыкальных русских поэтов, прямой предтеча символизма. За этой музыкальностью, напевностью, поразительным ритмическим и звуковым богатством стихов открывается глубокое содержание.
Л.А. Карпушкина: По словам Я.П. Полонского, Фет еще в юности так определял суть лирической сюжетности: «…брось на стул женское платье или погляди на двух ворон, которые уселись на заборе, вот тебе и сюжеты».
О.Ю. Саленко: Или оглянись и пой, что ты увидел или сохранил когда-то увиденное в сердце, не отвлекаясь и не разбрасываясь в деталях:
Только в мире и есть, что тенистый
Дремлющих клёнов шатёр.
Только в мире и есть, что лучистый
Детски задумчивый взор.
Только в мире и есть, что душистый
Милой головки убор.
Только в мире и есть этот чистый
Влево бегущий пробор. (1883)
Удивительная, стройная, свежая, минималистки решенная пьеса! Вот и лирический сюжет в стиле модерн – движение влюбленного взгляда! Насколько далеко и одновременно как близко к брюсовскому одностишию в «Русских символистах» (1895).
В 1890 году на сакраментальный вопрос откуда появляются стихи Фет написал тому же Полонскому: "Ты напрасно думаешь, что мои песенки приходят ниоткуда, – они такие же дары жизни, как и твои, с той разницей, что впечатления ссыпаются в грудь мою наподобие того, как кулак-целовальник ссыпает в свой амбар и просо, и овес, и пшеницу, и рожь, и что хочешь. Принесут девки орехи, и те давай сюда, все долежится до своего времени".
А.А. Кудряшова: Обращает на себя цельность стиля Фета, вспомним хрестоматийные строки, написанные юным поэтом. С этого стихотворения в начальной школе ученики входят в мир классической русской поэзии:
Чудная картина,
Как ты мне родна:
Белая равнина,
Полная луна,Свет небес высоких,
И блестящий снег,
И саней далеких
Одинокий бег.
Начинается стихотворение с эмоциональной лирической оценки, точки «чувствования» и потом разворачивается в объемную пространственную картину. Причем сделано это на удивление лаконично, в одном предложении. Пейзажные образы становятся мазками, составляющими картину, обратим внимание на оттенки белого на этом словесном «полотне»: белая равнина, свет небес (предполагаем лунный, иначе как бы мы разглядели сани вдалеке?), блестящий снег. Удивительная картина! Уже с 1842 года особым почерком Фета становится безглагольность. И возьмем стихотворение зрелого мастера:
Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод…
Мы видим тот же узнаваемый прием: чувство и впечатление, с которого начинает Фет, будет окрашивать все стихотворение – описание одного весеннего дня. Три шестистишия поэт вкладывает в одно предложение, как на одном дыхании. При доминантном отсутствии глаголов стихотворение звучит, светится, цветет, предает тактильные ощущения. Да еще каждый элемент весны нарочито подчеркнут анафорическим это, эта… Удивительная свобода и любопытное авангардное решение композиционного пространства стихотворения.
Л.А. Карпушкина: Суть фетовского исключительно внешнего противоречия между «солдатом, коннозаводчиком» и «поэтом и переводчиком» (как он определил сам) понимали далеко не все, но, к примеру, Лев Николаевич и Софья Андреевна Толстые прекрасно понимали. Однажды Фет прислал другу и его супруге письмо, где было новое стихотворение «Среди звезд», уносящее в идеальное, и рядом бытовая приписка – жалоба (тоже своего рода элегия), что керосин стал стоить 12 копеек. Софья Андреевна, которая в последние годы Фета станет для него одним из главных адресатов переписки, весьма тонко заметила, что это и есть «побочный, но верный признак поэта» (Письмо Л.Н. Толстого 7 декабря 1876 г.). Так сам Фет носил «побочные» свидетельства гения своего друга – сапоги – «от граф Толстой», как сказали бы нынче.
О.Ю. Саленко: Ну, коннозаводчиком Фет был с рождения, его отец, Афанасий Неофитович, разводил лошадей, продавал, покупал. В «Воспоминаниях» Фета есть эпизод покупки лошади на конной площади Коренной ярмарки, небольшой эпизод в эскадроне с подъездком (молодыми не вполне объезженным конём) улана Фета, – красочные и динамичные эпизоды, написанные знатоком лошадей. Добавим, что сам Афанасий Афанасьевич держал в Воробьевке конный завод и любил выезжать в коляске, запряженной четверкой лошадей.
Что же до сапожного дела графа Толстого… Интересный факт взаимоотношений двух гениев: Фет «по готовности» выплатил графу 6 рублей за ботинки, выдал расписку в получении обуви: «в доказательство полной целесообразности работы начал носить эти ботинки со следующего дня». Поэт продемонстрировал своё серьезное отношение к труду Толстого на ремесленном поприще. Однако, похоже, что Фет если и носил толстовские ботинки, то носил очень недолго. Сейчас они находятся в экспозиции Дома-музея Льва Толстого в Хамовниках. По утверждению экскурсовода, в ботинках было непросто ходить.
Л.А. Карпушкина: Гражданская «…скорбь никак не могла вдохновить нас», – иронизировал Фет в предисловии к третьему выпуску «Вечерних огней». И разве мог иначе определить свое отношение к пресловутой пользе поэзии Фет, у которого отмена крепостного права возбудила только «детское любопытство»?
Г.Ю. Завгородняя: А ведь даже на уровне биографии у него вот эта известная двойственность прослеживается – две фамилии, две крови. И как будто две грани личности – что называется, «крепкий хозяйственник», автор очерков соответствующего толка и в то же время тонкий поэт-лирик; вроде бы абсолютный наследник романтизма (а его классические рифмы даже для середины XIX века, казалось бы, уже почти архаичны) и в то же время – новатор, первооткрыватель, экспериментатор.
И действительно, не был бы таковым – не вызывал бы коллег по перу на бесконечные споры, не был бы объектом столь многочисленных пародий. Он ведь уверенно шёл своим путем - не сворачивал, не оставался в долгу у критиков-острословов и был известен весьма эпатажными речами, чего стоит вот это: «Моя муза не лепечет ничего, кроме нелепостей», или это: «В нашем деле истинная чепуха и есть истинная правда», или даже такое: «Художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует».
Фрагмент письма И.Тургенева А. Фету с рисунками «ум» и «Фет». Автограф 5 (17) март 1862
О.Ю. Саленко: Фет непостижим даже для своих близких или коллег по цеху. Чего стоит высокомерная реплика Тургенева, отправленная Фету после долгожданного возвращения ему отцовской фамилии, а значит и дворянского звания и прав наследования: «Как Фет Вы имели имя, как Шеншин – только фамилию». Но вернемся к позиции Фета о рассудочности и художественности.
Фет и Тургенев полемизировали о месте ума и чувства в современном творчестве. Тургенев призывает Фета не поражать «ум остракизмом» и не видеть в произведениях «только бессознательный лепет спящего». Пародируя высказывания поэта и помятуя о его недавнем военном прошлом, Тургенев переходит на армейский язык: «То ли дело брякнуть так, по-военному: Смирно! Ум - пошел направо! марш! - стой, равняйсь! - Художество! налево - марш! стой, равняйсь! - И чудесно!» и сопровождает написанное свои шаржем, где ум и художество стоят раздельно (Письмо Тургенева Фету, 23 января (4 февраля) 1862). А в другом письме, называя ум «гонным зайцем» поэта, рисует еще один шарж: Фет в виде собаки гонит зайца. Вспомним еще и обвинения критики в том, что именно Фет «ввел моду на темноту в поэзии», то есть на неясность поэтического высказывания. Дмитрий Минаев своеобразно спародировал манеру поэта палиндромоном-перевертышем фетовского «Уснуло озеро; безмолвен лес…». Критик-оппонент поставил своей целью практически доказать, что смысла в стихах поэта-ретрограда нет, их можно читать как по порядку, так и в обратном направлении без всякого изменения мысли, а значит в стихах изначально заключалась всего лишь бессмыслица. Прибавим многообразные пародии (около 20!) молодых и талантливых поэтов-искровцев и не только искровцев на легкое любовно-пейзажное стихотворение Фета 1850-го года, состоящее всего из трех четверостиший «Шепот, робкое дыханье…». В копилку формирования общественного мнения легли и сатирические высказывания Салтыкова-Щедрина о человеконенавистничестве и писании стихов. Все говорит о том, что, когда после смерти поэта, появляется анекдот о Фете, заведшим практику плевать из окна кареты в сторону университета, почва общественного мнения была уже подготовлена, и эта байка до сих пор жива и считается реальностью среди интеллигентных и образованных людей.
А.А. Кудряшова: Но согласитесь, какой вышел колоритный образ, прорисованный в ярких деталях. Естественно, что этот образ и сюжет привлек внимание поэта Юрия Кузнецова, многолетнего мастера Литинститута, который обыграл этот сюжет по-своему дидактически для студентов семинара:
Ученье – свет, а неученье – тьма –
Вот истина, полезная весьма.
Кто понимает это с малых лет,
Тот поступает в университет.
Но мимо едет Афанасий Фет,
И он плюёт на университет
И с лёгким сердцем следует во тьму,
Откуда нет возврата никому.
А ты учись и помни: ты не Фет,
Чтобы плевать на университет...
О.Ю. Саленко: Какое-то время назад в московском университете вышла работа на эту тему. Похоже, что эта история, найденная в записях Чехова, родилась от родственника Фета в кругах «Осколков», там к Фету отношение было критическое. Помните в «Скверной истории»: «Для полноты райской поэзии не хватало только г. Фета, который, стоя за кустом, во всеуслышание читал бы свои пленительные стихи». Здесь очень четко выражена позиция автора в отношении апологета «чистого искусства».
Г.Ю. Завгородняя: Да уж. Но Фет удар держал, поддразнивал критиков, казалось бы, доводил до абсурда…. Но вот что именно доводил? Ведь не будем забывать – Фет был отличным теоретиком, и когда было нужно – излагал свои идеи четко и ясно.
Вспомним хотя бы его знаменитую статью «О стихотворениях Ф. Тютчева», из которой мы больше узнаем о самом Фете, нежели о Тютчеве. Именно оттуда вот эта ключевая мысль о том, что «художнику дорога только одна сторона предметов – их красота».
Кто-то может сказать – «как мало!» И ведь говорили же, Чернышевский, например, который упрекнул Фета, что тот, дескать, «пишет пустяки»! Но, видимо, красота – это и есть та самая «нелепость», которую «лепечет» фетовская муза? То самое «отсутствие смысла»? Ну, мы уже поняли, что Фет – иронист и полемик. Но тут он не иронизирует, а высказывается прямо. Ведь и правда, красота – один из самых насущных, неразрешимых философских вопросов, потому как из разряда того, что не «доказуется», а «показуется», как вера, как любовь. И вот в этом «показывании» красоты Фет и видел задачу поэзии. Вот что он имел в виду, говоря, что не следует требовать мысли от произведения «истинно прекрасного» (или даже: «если требования относятся к мысли в чисто философском значении, то от подобного требования надо лечиться»). И вот что он имел в виду, говоря, что поэт должен обладать «поэтической зоркостью» и «ясновидением». И «для художника недостаточно бессознательно находиться под влиянием красоты». Он именно всячески ратовал за обнаружение, раскрытие красоты поэтом, а это, между прочим, весьма сложная миссия.
Л.А. Карпушкина: То, чем был его поэтический голос для «посвященных» в фетовскую тайну красоты, лучше всего можно понять из письма Александры Бржеской. Давняя подруга рассказывает Фету, что была тяжело больна, когда прочитала его новое стихотворение: «… я все в уме повторяла ваше «Alter ego»; все ваша лилея гляделась в нагорный ручей... с этим я пережила весну».
Это сочувствие, понимание были очень дороги Фету, посвятившему А.Л. Бржеской одно из лучших своих стихотворений о феномене красоты:
Кто скажет нам, что жить мы не умели,
Бездушные и праздные умы,
Что в нас добро и нежность не горели
И красоте не жертвовали мы?
И.Г. Минералова: Когда я что-то обсуждаю со школьниками, я спрашиваю: вот стихотворение называется «Колокольчик», оно взрослое или детское? Кто может быть его автором? Или стихотворение «Ландыш», кто бы мог его написать. Давайте в прозе или в стихах напишем и сравним с фетовским…
Л.Н. Дмитриевская: В творчестве А.А. Фета, не только в лирике, но и в прозе очень важен образ цветка. В ХIХ веке вообще существовала особая культура и даже культ цветов: садоводы-любители строят при усадьбах оранжереи, где выращивают редкие, экзотические цветы; живописцы не устают писать цветочные натюрморты; поэт Гёте изучает цветы, делает научное открытие в ботанике, доказав, что разноцветные лепестки цветка – это эволюционная метаморфоза листа для привлечения насекомых и размножения. И, конечно, цветы воспеты поэтами. И вот у Фета цветок – это и зримый образ красоты, но и воплощение главного в мировидении поэта: жизнь – это мгновение, «как будто мимолётный колокольчик прозвенел» («Колокольчик», 1859), но и мгновение иногда подобно целой жизни. Вспомним рассказ «Кактус» 1881 года – в нем А.А. Фет заставляет читателя под вечернюю беседу, гитару и цыганские напевы любоваться, наверное, самым непоэтическим цветком – кактусом. Зачитаю цитату: «…я заметил, что единственный бутон белого кактуса (cactus grandiflora), цветущего раз в год, готовится к расцвету.
– Посмотрите, какая роскошь тканей! Какая девственная чистота и свежесть! А эти тычинки? Это папское кропило, концы которого напоены золотым раствором. Теперь загляните туда, в глубину таинственного фиала. Глаз не различает конца этого не то светло-голубого, не то светло-зеленого грота. Ведь это волшебный водяной грот острова Капри. Поневоле веришь средневековым феям. Эта волшебная пещера создана для них! <...>
Цветок был срезан и поставлен в стакан с водой. Мы распрощались. Когда утром мы собрались к кофею, на краю стакана лежал бездушный труп вчерашнего красавца кактуса».
Смотрите: цветок кактуса принёс в мир свою красоту лишь на одну ночь для продолжения рода, поэтому он вызвал среди людей, наблюдающих за ним, беседу о любви, к ней подключилась и тема музыки. Музыка заканчивается, любовь проходит, цветок умирает. Мотив увядания цветка, к которому Фет обращается чаще других поэтов, вводит в его лирику элегическое настроение, но эта грусть созерцательная, без интонаций скорби. Вспоминается стихотворение «Георгины» 1859 года: «И над безмолвным увяданьем// Мне как-то совестно роптать».
Кстати, цветы у Фета почти всегда одушевлены - вспомним «Цветы», (1858) «Георгины» (1859), «Осенняя роза» (1886), «Сентябрьская роза» (1890) и многие другие стихотворения. Порой образ цветка и человека даже сюрреалистически соединяются, в том же стихотворении «Георгины»:
Как много пылких или томных,
С наклоном бархатных ресниц,
весёлых, грустных и нескромных
Отвсюду улыбалось лиц!
Или вот еще пример – стихотворение «Сентябрьская роза» (1890):
За вздохом утренним мороза,
Румянец уст приотворя,
Как странно улыбнулась роза
В день быстролётный сентября.
Эти живые цветы словно из Зазеркалья Л. Кэрролла (помните главу «Сад, где цветы говорили»?) Книгу «Алиса в Зазеркалье» (1871) А.А. Фет к моменту написания последних приведённых строк мог уже знать. Его цветы, кажется, тоже должны, «румянец уст приотворя», вот-вот заговорить, как сказочные цветы-персонажи Кэрролла:
«– Как жалко, что вы не умеете говорить!
– Говорить-то мы умеем, – ответила Лилия. – Было бы с кем!»
И цветы Фета говорят: роза беседует с соловьём («Соловей и роза»), с месяцем («Роза и месяц»).
Г.Ю. Завгородняя: А вот к вопросу о «говорящих цветах», об умении говорить, точнее – выражать невыразимое… Ведь это вообще очень насущная тема в поэзии, во все времена. Вспомним, как предшественники (и современники) Фета печалились о «неизреченном»? О том, что начала и концы от нас сокрыты, а видны лишь тени на стене пещеры? А ведь новаторство Фета состояло в ряду прочего в том, что он смотрел на эту задачу весьма оптимистично:
Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук
Хватает на лету и закрепляет вдруг
И темный бред души и трав неясный запах;
Так, для безбрежного покинув скудный дол,
Летит за облака Юпитера орел,
Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.
И возвращаясь к красоте (хотя, по-моему, мы от этой темы и не уходим – она настолько разнообразно у Фета явлена, что об этом можно говорить бесконечно, в самых разных аспектах и контекстах). Для Фета красота как раз в реальном, зримом мире – это не поэзия «пылающих бездн», «двух беспредельностей», «мировых океанов», «златотканных покровов» и «колесниц мироздания», как у Тютчева. Казалось бы, напротив, изображается как будто бы намеренная обыденность, но эта обыденность у Фета в такие невероятные контексты помещена, он конструирует такие причудливые призмы, высвечивает в обыденном такие смыслы, что удивишься… И здесь, конечно, аналогия с живописью, с импрессионизмом прежде всего (о чем еще Ахматова говорила) весьма уместна.
С.А. Васильев: Да, связь поэзии Фета с живописью и пластическим искусством совершенно особая. Вспомните хотя бы одно из удивительных его стихотворений – «Венера Милосская», написанное в совсем не поэтическую эпоху середины 1850-х годов. Фет обращается к знаменитому скульптурному образу, словесно перевоссоздает его, сопрягая, казалось, несоединимое – наготу и целомудрие (кстати, этот тип скульптуры именуется Venus pudica, Венера стыдливая, – рукой она должна придерживать спадающее одеяние), холод камня и цветение жизни, мгновенную страсть и вечность, подчинение этой страсти и «всепобедную» веющую от нее власть. В этом образе передана и сама скульптурная художественная форма, соединяющая мгновенное (поза, изображенный миг) и вечное, бесконечно длящееся, что достигается благодаря твердой, статичной форме – камню, металлу, дереву, и авторское художественно выраженное миросозерцание – восхищение высоким искусством, трепетное, целомудренное к нему отношение, «девственный тайник» души, куда никому нет входа и где царят искусство и любовь.
О.Ю. Саленко: В связи с этим стихотворением продолжу мысль Галины Юрьевны, произнесенной вначале, об образе Фета, не вмещающегося в сформировавшиеся суждения о творческой личности. В очерке «Выпрямила» Г. Успенского земский учитель Тяпушкин негодует на автора «старинного» стихотворения «Венера Милосская», утверждает свое понимание задач искусства и, цитируя по памяти, перевирает эпитеты: «Мне вспомнились такие стихи: "До чресл сияя наготой, цветет смеющееся тело неувядаемой красой..." С словом красой рифмовала совершенно одиноко возникшая в моей памяти строчка: "И млея пеною морской" или "млея негою одной". Писатель народнических воззрений умело создает образ ныне забытого поэта (очерк написан в 1885 году, год назад Фету присуждена Пушкинская премия за переводы) любителя чистой поэзии и женских прелестей, который неясно почему не развернулся на полную в этом стихотворении. Но Фет опять присутствует здесь лишь мифологемой, целью публицистической полемики.
Кстати, наше время тоже добавляет своих мифологем: я недавно наткнулась в интернете на слайд, озаглавленный «Родители Фета», так были подписаны портреты Зигмунда Фрейда и Шарлотты Бронте. Можно прокомментировать этот факт словами другого поэта: «Всё это было бы смешно, Когда бы не было так грустно».
Л.Н. Дмитриевская: А мне бы хотелось вернуться к образу цветка, но и продолжить мысль Сергея Анатольевича. Ведь с образом цветка, конечно же, связан и образ любви, и образ возлюбленной. Вообще, яркая, но быстро угасающая красота цветка давно сделала его в мировой культуре символом женщины (важна и символика цвета, и символика вида: белая лилия, красная роза, фиалка…). В поэзии А.А. Фета аллегорическим образом женщины чаще всего становится роза, вспомним, например, стихотворение «Соловей и роза» (1847):
Друг мой, роза, дева-роза,
Я б не пел, когда б не ты.
<…>
Дева-роза тихонько вздыхает,
Отпуская тебя до утра.
В этом стихотворении слова цветок и роза совместно употреблены 15 раз! Такая избыточность в повторе отсылает к средневековой восточной поэзии, переводчиком которой был и А.А. Фет. В небольшом предисловии к переводу стихов Гафиза, персидского поэта XIV века (Фет именно так пишет, Гафиз, а не Хафиз), он трижды сравнивает его стихи с цветами: «Представляя на суд истинных любителей поэзии небольшой букет, связанный в моём переводе из стихотворных цветов персидского поэта…», и далее: «…цветы истинной поэзии неувядаемы, независимо от эпохи и почвы, их производившей. Напротив того, если они действительно живые цветы – экзотическое их происхождение сообщает им особенную прелесть в глазах любителей». А.А. Фет пишет ещё и об аромате свежести от стихов персидского поэта. В самом «букете» стихов Гафиза в переводе Фета образ цветка и особенно розы является самым частотным, порой до орнаментальной пестроты. Вот, например, как в стихотворении «Ветер нежный, окрыленный…» (1859):
Потому что под запретом
Видеть райские цветы
Тяжело – и сердце гложет
Та печать, что знаешь ты.
И на что цветы Эдема,
Если в душу пролиты
Ароматы той долины,
Тех цветов, что знаешь ты?
Не орлом я быть желаю
И парить на высоты;
Соловей Гафиз ту розу
Будет петь, что знаешь ты.
Слово «гафиз» в переводе с арабского означает сохранять, защищать. Гафиз-поэт – это «хранитель» заветов Корана. Ошибочно было бы воспринимать образ цветка только как аллегорию красавицы, а стихотворение как любовную лирику, обращенную к женщине. У персидских поэтов Любовь чаще всего с большой буквы, она обращена к Создателю, с которым, как считалось в раннем суфизме, можно и по-земному поговорить, и напрямую или аллегорически выразить свою любовь. Очень многие великие поэты средневекового востока – суфии, то есть влюблённые в Бога: их творчество – общение к Всевысшнему. Для перевода А.А. Фет выбирает и небольшое стихотворение Гафиза, которое открывает читателю, как надо понимать эту мудрую и такую цветущую поэзию:
Сошло дыханье свыше,
И я слова распознаю:
«Гафиз, зачем мечтаешь,
Что сам творишь ты песнь свою?
С предвечного начала
На лилиях и розах
Узор её волшебный
Стоит начертанный в раю!»
Голос свыше усмиряет гордыню «творца» стихов, говоря, что «узор» его поэзии записан как предопределение на цветах в раю. В лирике А.А. Фета цветы – это тоже образ любви, и порой любви к небесному. В стихотворении «Роза и месяц» (1891) месяц спрашивает розу, почему «навстречу мне твой куст / Не вскрывает алых уст», но роза верна солнцу: «Жду лобзаний жарких дня, / Жду венчанного царя». Своё послание «К цветам» (1854) А.А. Фет заканчивает едва ли не обожествлением цветов, правда, в античной традиции:
Жизнь и душу, страсть и речи,
Сердца нежные предтечи,
Вам теперь передаю, —
И сильнейший меж богами
Здесь под скромными листами
Скрыл божественность свою.
Л.А. Карпушкина: Поэтический сенсуализм Фета выражается даже на уровне отбора лексем: ключевое слово в его размышлениях о вдохновении, об истинном искусстве – «чуять», то есть иметь способность воспринимать идеальное как в первый день творения: «Ты видишь ли или чуешь в мире то, что видели или чуяли в нем Фидий, Шекспир, Бетховен? "Нет". Ступай! ты не Фидий, не Шекспир, не Бетховен, но благодари бога и за то, если тебе дано хотя воспринимать красоту, которую они за тебя подслушали и подсмотрели в природе» («О стихотворениях Тютчева»).
В кульминационные годы его поэтического позднего расцвета это чутье достигнет уровня ощущения соприсутствия духа: «Не могу я слышать этой птички…» (1892):
Ты не вспыхнешь, ты не побледнеешь,
Взоры полны тихого огня;
Больно видеть мне, как ты умеешь
Не видать и не слыхать меня.
Я тебя невольно беспокою,
Торжество должна ты искупить:
На заре без туч нельзя такою
Молодой и лучезарной быть!
Героиня бесчувственна и бездвижна, читатель поначалу не понимает этого отстранения (а некоторые так и не поймут, о чем Фет ничуть не заботится); она видима, но не видит, она прекрасна, но безучастна ко всему, и свет победы ее красоты особенный, он не здешний (потому что она давно перешла в мир идеального и сияет из мира высшего), а герой – не может не «чуять» соприсутствия и не может отречься от страдания.
За подобные образы Фета критиковали: все у него якобы веет, млеет… Супруга с друзьями снисходительно переглядывались, когда задыхающийся старик декламировал новые любовные элегии… Но тени прошлого будили вдохновение и зажигали «вечерние огни».
История любви к Марии Лазич, на которой Фет не решился жениться по причине их материальной неустроенности, стала для поэта не просто печальным, а надрывно-трагическим воспоминанием. Мария погибла: ее платье загорелось, в невыносимых муках она просила сохранить письма Фета… В письме к другу И.П. Борисову он признавался: «Смерть, брат, хороший пробный камень. Но судьба не могла соединить нас. Ожидать же подобной женщины с условиями ежедневной жизни было бы в мои лета и при моих средствах верх безумия».
Не могу удержаться, чтобы не привести литературной аналогии. Фет видится мне тургеневским героем Николаем Петровичем Кирсановым: мнящим себя прогрессивным устроителем помещичьего хозяйства и тоскующим о своей, по сути, единственной утраченной любви: уединясь в беседке, он вспоминает встречу со своей женой Марией и невольно раздражен, когда это нежное воспоминание нечаянно приходит нарушить Фенечка… Читая рассказ Фета «Вне моды», где за образами супругов Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны проглядывают черты самого автора и его супруги Марии Петровны Боткиной, видишь то же непреклонное желание уединения от реальности в мир идеального воспоминания: «Нельзя сказать, чтобы вся эта, по обстоятельствам искусственная, жизнь не оставляла в душе Афанасия Ивановича налета раздражительности. Поэтому стоило Пульхерии Ивановне, войдя в кабинет Афанасия Ивановича, сказать: "Сегодня на дворе чистый рай; жара еще не наступила; соловьи по целому парку поют наперебой и особливо под окном кухни такой голосистый, какого я и не слыхивала. Ты бы для воздуха прошелся хоть до оранжереи", – и Афанасий Иванович не медля отвечал: – Воздух, матушка, везде есть. Очень рад, что так хорошо, и я тебе не мешаю гулять сколько угодно. Но меня, пожалуйста, уволь. Зато иногда по собственному побуждению Афанасий Иванович, не говоря ни слова, надевал фуражку и выходил не только на террасу, но спускался и в партер, и в сад». Читая этот рассказ, живо представляешь всю ту тоску, раздвоенность существования, которые наполняли поэзию Фета пронзительной интонацией не притупившегося с годами страдания… И вспоминаются слова из гоголевских «Старосветских помещиков», прообраза фетовского рассказа «Вне моды»: «…Старик уже бесчувственный, <…> – и такая долгая, такая жаркая печаль!».
О.Ю. Саленко: Стихотворение «На качелях», вышедшее в четвертом выпуске «Вечерних огней» парадоксальным образом объединяет и юную Марию Лазич и «старичков Шеншиных». Борзые критики не преминули всласть поиронизировать над образами и автором с супругой, напрямую сопоставив яркую картину полета на доске и возраст почтенной четы. Сюжет «отлеживался» у Фета несколько десятилетий, о чем и сообщил своему единомышленнику поэт: «Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, и платье ее трещало от ветра, а через сорок лет она попала в стихотворение, и шуты гороховые упрекают меня, зачем я с Марьей Петровной качаюсь» .(Письмо Я. Полонскому, 30 декабря 1890 г.).
Я.Полонский и А.Фет, 1890 г.
Г.Ю. Завгородняя: Да, невероятно интересно, как образ может множиться смыслами! А еще Лидия Николаевна очень важную тему затронула – Фет-переводчик. И ведь сколь разный! А на закате жизни он переводами Шопенгауэра занимался. Сложно представить, не правда ли?
О.Ю. Саленко: До Шопенгауэра были и другие немцы, среди них Гёте, Шиллер и, конечно любимые Фетом стихотворения Гейне. «Ein Fichtenbaum steht einsam...» Гейне Фет перевел уже после Тютчева, но в одно время с Лермонтовым, четко передав гейневскую оппозицию персонажей «он»-«она»: «кедр/дуб»-«пальма»:
На севере дуб одинокий
Стоит на пригорке крутом;
Он дремлет, сурово покрытый
И снежным, и льдяным ковром.Во сне ему видится пальма,
В далекой восточной стране,
В безмолвной, глубокой печали,
Одна, на горячей скале.
Немецкий язык Фет знал прекрасно и, не владея английским или персидским, прибегал к немецким переводам или переложениям как к посредникам, доверяясь профессионализму немецких коллег по цеху. Вообще, к переводам Фет подходил исключительно ответственно, и в этом вопросе у поэта была своя четко осознаваемая позиция: точность до буквализма в следовании оригиналу. Он был готов пожертвовать столь милой его лире музыкальностью, допуская в переводах, по выражению Полонского, «прозаические стихи». Фет отвечал: «В своих переводах я постоянно смотрю на себя, как на ковёр, по которому в новый язык въезжает триумфальная колесница оригинала, которую я улучшить – ни-ни» (письмо Я. Полонскому от 23 января 1888 г.). Естественно, что и общепринятые грамматические нормы не могли удовлетворить требованиям поэта-переводчика: «Я ни с какими грамматиками в мире не соглашусь», – писал он в письме Я. Полонскому двумя годами позже. Замечу, что и в оригинальном творчестве Фет совершенно не чувствовал себя скованным грамматикой.
В переводческой деятельности Фет выступил и как теоретик. В статьях «Античная поэзия», «Проблема переводимости», в разнообразных вступлениях к публикациям переводов античных авторов поэт настаивал на «чистоте» перевода. Настойчиво призывал искать контекстуальные соответствия, «русское слово, которое соответствовало бы не только ясному смыслу данного речения, но и общему строю всей предлежащей главы». Образно размышлял о частых ошибках переводчиках, стремящихся к красоте своего перевода: «… Поэт невольно вместе с цветком слова вносит его корень, а на нем следы родимой почвы». Такое несоответствие было для Фета серьезным недостатком перевода. Надо сказать, что работа поэта и в этой области вызвала многочисленную критику, хотя поздние переводы античных авторов принесли признание научного сообщества.
Позволю себе сделать широкое обобщение и рассмотреть пьесы, написанные Фетом по впечатлениям от музыкальных произведений, тоже как своеобразные переводы-переложения («Шопену» (1877), «Anruf an die Geliebte Бетховена» (1857)). Фет, парафразируя музыкальные произведения, передает впечатления переживания от услышанного, стараясь, на наш взгляд, остаться в «стилистике» оригинала. Эти стихотворения своей экспрессивностью и эмоциональностью и образным рядом выходят за пределы общего представления о индивидуальном стиле Фета:
Пойми хоть раз тоскливое признанье,
Хоть раз услышь души молящей стон!
Я пред тобой, прекрасное созданье,
Безвестных сил дыханьем окрылён…
Процитированное стихотворение стало романсом, Чайковский не просто положил его на музыку, а буквально возвратил в ту стихию, из которой тоска и блаженство были вызваны и явлены поэтом в слово.
С.А. Васильев: Да, у Фета в стихах часто воплощаются трагические аспекты жизни, восприятие которых усилено личными потерями, но и увлечением «философией пессимизма» А. Шопенгауэра. И пути преодоления этой трагичности - через обращение к тому, что за гранью смерти, над которой он много художественно размышлял, идя, в частности, и по лермонтовскому пути, переосмысляя его «байроновский» «Ночной» цикл. Особенно это характерно для поздних сборников, изданных под общим названием «Вечерние огни».
И.Г. Минералова: А.А. Фет в 1879 году начал переводить книгу философа Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Работая над переводом, «чувствовал себя в раю».
Тот, кто прочитал хоть страницу из этой книги в переводе Фета, может себе ответить, как помещалось в одном сердце человека и эта философия, и дивная нежность, и безграничность музыки?
Г.Ю. Завгородняя: Да, в письмах разным людям много осталось свидетельств об увлечении Шопенгауэром. Вот, например, в 1879 году он Л.Н. Толстому писал о «Мире как воле и представлении»: «Второй год я живу в крайне для меня интересном философском мире и без него едва ли можно понять источник моих последних стихов». И в поздних стихах Фета действительно это влияние чувствуется – чего стоит стихотворение «Смерти» или «Никогда:
Ни зимних птиц, ни мошек на снегу.
Всё понял я: земля давно остыла
И вымерла. Кому же берегу
В груди дыханье? Для кого могила
Меня вернула? И мое сознанье
С чем связано? И в чем его призванье?
Вообще, позднего Фета не узнать – тут и гротеск, и библейские мотивы, и, главное, – удивительная тенденция к прозаизации, логическому, последовательному развертыванию содержания в поэзии.
Да, и разный, и меняющийся, но и цельный, и верный себе. Ведь не зря к нему с таким пиететом относились и символисты, и акмеисты, декларировавшие, казалось бы, противоположные эстетики. Но в равной степени питались из источника фетовской поэзии.
Л.А. Карпушкина: Священнодействие, самоограничение сферой «чистого искусства» дает Фету особые права. Он не без кокетства пишет Н.Н. Страхову: «Надо быть совершенным ослом, чтобы не знать, что по силе таланта лирического передо мной все современные поэты в мире сверчки». Из великих соотечественников к этому времени ушли из жизни Ф.И. Тютчев и А.К. Толстой, но рядом – К.К. Случевский, друг Я.П. Полонский, чей «Последний вздох» Фет оценил как гениальное стихотворение – творение на границе миров: «Мне захотелось склонить голову перед Страховым, умевшим сказать <…>: «Но если бы пери умирала и какой-нибудь добрый дух, ее любивший, сидел у ее изголовья, он не мог бы выразить этого мгновения лучше и сообразнее с своей светлой натурой». – Такой молодец». Фет умел ценить поэтов-современников. Но это не мешало ему видеть себя как явление единичное и вне сравнений.
И.Г. Минералова: «Учись у них, у дуба, у березы…», – читают и учат наизусть сегодняшние пятиклассники у Афанасия Афанасьевича Фета… Какой жизненно-поэтический опыт выносят они из этого стихотворения. Биологи закричат, что экологический…
А.А. Фет внушает очень важную уже в их детском возрасте мысль о том, что надо найти в себе силы для преодоления холода и бед, обид и тягостного настроения:
Учись у них — у дуба, у берёзы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся, кора.
Конечно, подросток сегодня по-своему объяснит все выделенные нами слова…Придет время, и уже взрослый человек прочитает наизусть выученное и не очень-то в детстве осознанное:
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.
И поэт согреет нашу душу, призвав к вере, терпению, к радости соучастия!
Г.Ю. Завгородняя: Спасибо всем за участие! Поздравляю всех с грядущим юбилеем Поэта!
