Ольга Брейнингер: Из Махачкалы увезу саблю и дружбу
«Надежда русской литературы» — о карнавальном Оксфорде, толерантном Гарварде и хипстерской Махачкале
В начале года в Дагестан приехала Ольга Брейнингер, которую критики уже окрестили «надеждой русской литературы». Автор романа «В Советском Союзе не было аддерола», выпускница Литературного института имени Горького, магистр Оксфорда и без пяти минут аспирант Гарварда собирала здесь информацию для своей диссертации. Мы пообщались с писателем и гарантируем — никаких задротских вопросов: «А мы, дагестанцы, ведь и вправду не такие плохие, как о нас рассказывают в телике?» Только хардкор! (И множество интересных историй!)
— Ты родилась в Караганде. Неужели она все-таки существует?
— Представляешь себе? И там даже есть памятник этой строчке из песни: «Где, где? В Караганде!»
— И как он выглядит?
— Там несколько персонажей, и они в растерянности — наверное, так долго искали Караганду, что не могут поверить, что наконец в ней оказались.
— Судя по всему, в Караганде должна постоянно происходить какая-то дичь.
— Если что-то интересное про Караганду и говорить — этот город находится в степи. Выезжаешь за его пределы, и во все четыре стороны — выжженная земля, которая сливается с небом, и ты не видишь ничего. Тебя окружает бесконечное пространство, и это удивительное зрелище.
— Как в Караганде оказалась семья с фамилией Брейнингер?
— Моя бабушка жила в Республике немцев Поволжья. И когда, в один день, республика была расформирована, всем дали 24 часа на то, чтобы собраться, разрешив забрать с собой один чемодан вещей. Потом людей посадили в теплушки для перевозки скота и отправили в Центральную Азию. Вот так моя семья оказалась в Казахстане. Моей бабушке было 16 лет.
— Часто интересовалась у бабушки подробностями этой истории?
— Да. Вообще, бабушка рассказывала мне истории из своей жизни вместо сказок.
— Какая была любимой?
— В детстве, наверное, это была не самая любимая, она была слишком сложной для ребенка, но вот сейчас я бы назвала ее. Бабушка лет в 12 увидела, как разрушают православный храм. Она была ребенком, но смутно уже понимала, что рушится место красоты, место силы, куда люди приходили по воскресеньям, где они испытывали что-то особенное, светлое. И вот она стояла и наблюдала, как разрушаются стены с иконописью, и для нее это стало детским потрясением и первым впечатлением о том, каким может быть мир.
— Не возникало желания переложить некоторые из этих историй на бумагу?
— Мой самый первый, еще очень детский роман, который я написала в 17 лет (и хорошо, что он не стал достоянием широкой публики), был посвящен именно немцам Поволжья. Но сейчас меня больше интересуют темы современности. К тому же бабушка сама пишет воспоминания о своей жизни, так что очень скоро эти истории могут увидеть свет.
— Это будет очень стереотипно, если предположу, что любимым местом будущей писательницы в детстве была библиотека?
— Долгое время моим любимым местом в Караганде был теннисный корт. Постсоветские перемены плохо сказались на традиционных институтах культуры, и библиотека, в которую я была записана и приходила каждую неделю на летних каникулах, уже не пополнялась новыми книгами и находилась в упадке. А теннисом с шестого по одиннадцатый класс я занималась очень интенсивно.
— Умберто Эко говорил, что для себя писатель может написать разве что список покупок. Все остальное – для читателя. Согласна?
— Согласна. Тот писатель, о котором говорит Умберто Эко, — настоящий писатель. Текст — он не для тебя, он для того, чтобы уходить куда-то в мир. Мне часто задают вопрос: вот вы пишете, это для вас, наверное, внутренняя психологическая работа над собой, вы прорабатываете свои травмы. И я всегда очень твердо говорю, что никакой психотерапии нет. Текст изначально создается по другим правилам. У литературы не может быть никакого прикладного применения. Если что-то пишется для проработки травм, то это не литература.
— Это я к тому, что в одном из интервью ты рассказала, что свой дебютный роман «В Советском Союзе не было аддерола» писала «в стол».
— Я не думала о публикации. Но относилась к нему как к литературному произведению, пусть и не имеющему в данный момент читателя.
— И как ты поняла, что у этого романа должен быть читатель?
— Наверное, я начала понимать это только сейчас, когда стала работать над новым романом. Первое время мне было достаточно сложно принять тот факт, что теперь этот текст доступен всем. Потому что он очень личный и исповедального плана, с одной стороны, а с другой – очень придуманный и провокационный. Зачастую этот роман читают как автобиографический, и это сложно, учитывая, что там действительно очень много придуманного. Я страшно ценю, когда рецензент твердо дает понять, что не читает «Аддерол» как мою собственную историю. То, как написан роман, — это своего рода нарочитая обманка. Но работает немного и эффект сбывшегося пророчества — постепенно то, какой является моя героиня, просачивается в меня. Кажется, я потихоньку в нее превращаюсь.
— В романе главная героиня участвует в «эксперименте века». Я слышал, ты действительно участвовала в научном эксперименте.
— Это было сразу по переезде в США. В 2013-2014-м я участвовала в научном эксперименте по исследованию связи депрессии и анорексии у молодых женщин. Эта проблема была мне близка, и я была заинтересована в том, чтобы внести хоть какой-то вклад в ее изучение. Мне выдавали пачку пластыря. И я не знаю, что там было, действующее вещество или плацебо — эксперимент еще не закончен, так что некоторые детали пока засекречены. Но факт в том, что, по идее, действующее вещество должно было оказывать положительный эффект в лечении депрессии. Я носила эти пластыри и раз в месяц-полтора приходила в больницу на исследования — меня засовывали в МРТ, показывали разные картинки, в основном с едой, и я должна была нажимать на кнопки, которые отражали мою реакцию. Одновременно с этим мой мозг сканировали. Процедура проводилась несколько раз, между делом у меня брали кровь, кормили какой-то специальной едой, потом снова показывали картинки. Все это было немного сюрреалистично, как фильм про будущее. Я должна была давать отчет, в каком настроении: как ем, как себя чувствую, сильнее у меня выражена анорексия или нет. Думаю, у меня было плацебо. Я не заметила никакого лечебного эффекта.
— По окончании литературного ты сразу поняла, что хочешь двигаться дальше?
— Да. Причем я достаточно быстро решила, что это будет Англия.
— А не хотелось в Германию?
— До того как переехать в Германию, я рассматривала такой вариант, но потом у меня начались сложности эмигрантской идентификации. Я поняла, что не смогу надолго остаться в этой стране. Понимаешь, это сложно — всю жизнь ты считаешь себя немкой, и потом вдруг выясняешь, что ты совсем другая немка, чем те, что живут в Германии. Тыча пальцем, трудно объяснить, что вот здесь вот, здесь вот я отличалась от местных немцев, но ощущение собственной инаковости было. Оно вообще преследовало меня всю жизнь, но в Казахстане я объясняла это тем, что я немка. А в Германии вдруг оказалось, что никакая я не немка. Осознав это, задалась вопросом, а кто же я тогда? Что меня сформировало, к какому миру я принадлежу? Эти вопросы были очень болезненными. И личной трагедией для меня это перестало быть только на стадии написания «Аддерола».
— В Оксфорде ты оканчивала магистратуру?
— Да. Вообще, Оксфорд – мой первый опыт образования на условном Западе, у меня были невероятные ожидания, я еще была во многом ребенком. Все началось со стадии абсолютной влюбленности. Ощущение, что ты живешь в мире Гарри Поттера, оно совершенно невероятное. Я провела в Оксфорде два года, и постепенно сквозь этот идеальный сказочный мир начали проступать контуры иной реальности со своими проблемами и темными углами.
Время в Оксфорде – понимание того, что нет нигде пространства, где будет лучше. Поколение наших родителей жило за «железным занавесом», и у многих сохраняется иллюзорное представление, что где-то там все как надо, а у нас все плохо. Но мир одинаков.
Весь мир – это огромный сумасшедший дом. Или больница. Палаты разные, но везде люди борются с одними и теми же проблемами, и перемена мест ничего не дает. Но это не было разочарованием. Скорее, взрослением.
— В знаменитых оксфордских вечеринках участие принимала?
— Конечно. Это особая часть жизни в Оксфорде. Там очень любят вечеринки с переодеваниями. Куча тем – «Тысяча и одна ночь», «Великий Гэтсби», «Подводный мир».
