Писательница Алиса Ганиева: «Настоящий патриотизм и любовь к России — желать ей выбора»
Алиса Ганиева — популярная российская писательница, чьи книги переведены на многие языки мира. В интервью Зое Световой она рассказывает о том, что сегодня представляет собой Дагестан, почему там, на родине, ее считают предательницей и почему она не может превратиться в писателя-отшельника, который не интересуется политикой.
— К вам часто обращаются как к эксперту, поскольку вы можете объяснить глубинные процессы, которые происходят в Дагестане. Вы когда последний раз там были?
— Это, конечно, любопытный феномен. Да, у меня есть некое инсайдерское знание и, когда я пишу, я погружаюсь в материал, как в шахту. Это случается в состоянии немного измененного сознания. Но вне текста я гораздо мельче. Мои тексты знают о Кавказе гораздо больше, чем знаю я. Как-то в очередной раз меня попросил о встрече человек, решивший с азов разобраться с тем, что же там происходит с обществом. Это был режиссер, мечтавший снять игровую историю о реальном дагестанце, возвратившем из Исламского государства (запрещенного в России) своих дочерей. И этот режиссер, как человек, пока что ничего не знающий о Дагестане, закидывал меня какими-то базовыми вопросами, а я удивлялась. Ведь гораздо эффективнее было бы прочитать мою книжку «Праздничная гора», она как раз про весь этот мировоззренческий разлом, про этническое многоголосие, про тлеющие гражданские беспорядки. Это роман про воплощение сценария отделения региона от России, про развиртуализацию Имарата Кавказ — того самого независимого клочка будущего всемирного исламского халифата, к которому стремятся все мусульманские фанатики. В общем, то, что свернуто в художественном тексте всегда сильнее, чем любое прямое высказывание, но мало у кого хватает сил на чтение…
Что касается поездок в Дагестан, я была там в последний раз уже довольно давно, хотя у меня там живут мама, бабушка и миллион других родственников. В какой-то момент я внутренне немного отстранилась. Два года назад. Может, это было связано и с временным внутренним исчерпанием, с творческой усталостью от материала. Ну, а на бытовом уровне закончилось терпение играть по правилам — совершать обходы родственников, ходить на обязательные свадьбы, выслушивать беспардонные вопросы про свою личную жизнь. Я очень люблю горы, но как же сложно, будучи местной, будучи женщиной, свободно передвигаться по горным районам! Во-первых, в Дагестане нет никакой туристической инфраструктуры. Ездят туда либо дикарем, либо по приглашению друзей и знакомых. Сами дагестанцы хорошо знают только родное село, если оно еще сохранилось после всех депортаций. А ведь край неисчерпаемый, там столько уголков невероятных, и по укладу жизни, и по природным красотам. Но заявиться туда сама по себе, в одиночку, я никогда не смогу — это неприлично и небезопасно. В Дагестане — я пешка, и я не свободна. Никакой независимости. Вот это меня достало до печенок, и я взяла тайм-аут.
— Как получилось, что вы уехали из Дагестана?
— Родители были против того, чтобы я уезжала. Они хотели, чтобы я осталась там и поступила на экономический. Но на тот момент мои тексты прошли конкурс в московском Литинституте, рецензии, которые я писала на книги местных дагестанских авторов, прошли творческий конкурс и тогда родители отступили: «Ну ладно, поезжай, сдавай экзамены, если поступишь, значит, судьба». Тем не менее вместо того, чтобы готовиться к Литинституту, я целый месяц усиленно занималась алгеброй и сдавала математику в Дагестанском университете.
— Сколько вам было тогда лет?
— 17.
— А почему вы решили уехать?
— Это не было такое жесткое решение, что вот я встала утром и поняла, что больше не хочу там жить. Но раздражение уже накапливалось, последние годы в школе я чувствовала острую нехватку культурной жизни. Вокруг не происходило ничего интересного — кроме, разве что, политических и клановых пертурбаций. Качество общения хромало. Никаких интересных мероприятий, спектаклей, никаких событий, встреч. Сплошное погружение в мещанский быт, сплошной стресс от того, что хинкал у меня получается недостаточно пышный, не то, что у нормальных девочек, и какой же это позор. Очень хотелось из этого болота куда-нибудь вырваться. Мы жили тогда в Махачкале, мой отец по работе часто ездил то в Ростов-на-Дону, то в Москву и в какой-то момент он стал снимать в Москве квартиру. И это также стало аргументом в пользу того, чтобы родители меня отпустили. Было, где жить, не надо было селиться в общаге Литинститута, где царил богемный алкоголический туман. Наверное, на них повлиял и собственный опыт. Мама в свое время не стала выходить за троюродного брата, за которого была засватана с девятого класса, объездила всю республику в археологических экспедициях, два раза прыгала с парашютом и отправилась в московскую аспирантуру. Отец, выходец из номенклатурной семьи, стал первым местным перестроечным демократом, затеял издавать первую в Дагестане независимую газету «Маджлис», чем повергал своих родителей в шок…
— Ваши родители имеют отношение к литературе?
— Нет, они работали в Академии наук. Отец — экономист-географ, а мама археолог-историк.
— Почему вы выбрали именно Литинститут?
— Почти случайно. Литинститут в провинции до сих пор воспринимается как Олимп, у меня об этом вузе было довольно размытое представление. Просто хотелось попасть в творческую среду. И я любила литературу, меня тянуло анализировать прочитанное. Отправила подборку рецензий и получила приглашение на сдачу экзаменов.
— А когда написали первую книгу?
— В 2009 году. Повесть «Салам, тебе Далгат!» была моим первым законченными текстом.
— Кого вы считаете своими учителями в литературе?
— Это сложный вопрос, потому что есть авторы, которых я бы могла назвать любимыми, но при этом совершенно нельзя сказать, что их стилистика очень отражается в том, что я пишу. Это — Бабель, Вагинов, Достоевский, если говорить о наших. Если о зарубежных, то Кафка, Льюис Кэрролл, абсурдистская литература. Часто люди, которые меня читают, говорят, что видят в моих текстах «уши Искандера». Но я думаю, что это довольно поверхностный взгляд, просто потому, что я тоже пишу о кавказских реалиях. Другие сразу нашли параллели с Андреем Платоновым, не знаю, почему. Но моя проза экспериментальна, в том смысле, что не было какой-то четкой родословной, ведь на живом, современном северо-кавказском материале никто к сожалению, прозу не пишет. Если оглянуться назад, это либо романтические произведения Золотого века, мало связанные с реальностью. Либо проза чеченских офицеров — во-первых, военная, во-вторых — написанная с позиции аутсайдера, колониста. Либо местный искусственно взращенный соцреализм. Исключение — потрясающий, уже покойный прозаик Газимагомед Галбацов, писавший и на русском, и на аварском. Он был таким местным полу-Кингом, полу-Пелевиным. А мою повесть, мне повезло, встретили довольно бурно и положительно. Были претензии разного рода, но не литературные, а скорее человеческие. Мол, какого рожна девушка пишет о мужских разговорах, как она может выносить сор из избы, за что так ненавидит малую родину и мусульманскую веру и т.д. Что же касается чисто литературных, то главной претензией было то, что мой главный герой — не герой, а скорее висящий где-то в воздухе безвольный персонаж, ни рыба, ни мясо, которого каждая сторона пытается куда-то конвертировать, вовлечь в свою идеологию. Но в принципе это отражает наше негеройское время. Герои есть, но это не богатыри, это незаметные скромные люди, которые сопротивляются желвакам Системы, ну или просто попадают в ее мясорубку. Такие, как историк Дмитриев, или видеоблогер Соколовский, или мелкий предприниматель из Челябинской области, который упорно вывешивает на своих ларьках листовки с перечнем предприятий, закрывшихся при Путине. Вот такие люди — герои, но наша конъюнктура хочет, чтобы искусство превозносило других героев — вежливых человечков.
