Таланты на выжженном поле: Владимир Бояринов
Литература, как раньше церковь, практически отделена от государства.
Поэт Владимир Бояринов считает: мы должны попросить прощения у молодого поколения за то, что не смогли сберечь и передать им накопленное литературное наследство.
«ЛГ»-досье
Владимир Георгиевич Бояринов родился 4 июля 1948 г. на Алтае в с. Солдатово Восточно-Казахстанской области. В 1968 году в газете «Томский комсомолец» появилась дебютная подборка стихотворений. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Диплом защитил по первому сборнику «Росстани». На Всесоюзном конкурсе молодых литераторов книга стала лауреатской, и в 1979 г. принят в Союз писателей СССР. Книги выходили в издательствах: «Советский писатель», «Современник», «Молодая гвардия», «Советская Россия», «Детская литература», «Малыш». И сегодня Владимир Бояринов остаётся одним из ведущих современных поэтов и переводчиков, верным и последовательным хранителем высокой традиции в русской литературе. С 2009 г. – председатель Московской городской организации Союза писателей России. Сопредседатель Союза писателей России. Заслуженный работник культуры РФ. Награждён медалью ордена «За заслуги перед Отечеством».
– Ещё в советские времена вы перевели на русский язык солидный пласт украинских спивомовок, басен, прибауток, а также сатирические и иронические стихи украинских классиков. В 2014 году вышла книга вашего сочинения «Украинские пляски» о событиях, которым сопутствовал политический переворот. Едкие и хлёсткие стихи. Что вас так больно задело?
– Даже не задело, а ударило и оглоушило. Наглость и жестокость. Ошалевшая от вседозволенности толпа слепо ринулась на свержение власти, ради корыта, наполненного западными отбросами и посулами. Своими переводами и стихами я хотел сказать и подтвердить сегодня: без литературной обработки ясно: мы славяне, мы ближайшие родственники на белом свете, мы понимаем друг друга с полуслова, и только оболваненный националистической ложью, надменный, злой и глупый человек, не хочет принять этой истины. Всё образуется, наступит мир и согласие.
– Вы председатель крупной Московской городской организации СП России. Мы видим – к вам не «зарастает народная тропа». Но есть и другие дела, заботы, обязанности. Остаётся ли время для творчества?
– Вот уже два десятка лет у меня – «день открытых дверей», в которые писатели входят без стука. Появляется пожилой человек с орденскими колодками на пиджаке, всей грудью наваливается на стол, подвигается поближе и заговорщицки шепчет: «Вы знаете, Колчака не расстреляли». Испытующе глядит на меня… И вдруг с криком: «Его повесили!» – откидывается на спинку стула. Рассказ посетителя будет долгим. Но человек заслуженный, его труды худо-бедно печатаются. Он пришёл поделиться сокровенным. Негоже его торопить. Наконец с извинениями начинает собираться.
<...>
– Бытует мнение: с какой радости помогать творческим организациям и самим писателям, если среди них нет Шукшиных, Астафьевых, Стругацких и иже с ними?
– А каким образом эти таланты могут появиться на выжженном литературном поле? Любой здравомыслящий человек знает, что для будущего футболиста или хоккеиста нужны спортивный зал, классный тренер и т.п. Сегодня дворцы спорта строятся и школы финансируются, а литература, как раньше церковь, чуть ли не отделена от государства. Вроде бы творческие союзы для того и существуют, чтобы помогать писателям и молодым талантам напрямую. Тогда не надо их добивать ни громадными налогами, ни безразличием. Посмотрите на детские конкурсы по телевидению. Малыши проявляют чудеса сообразительности и таланта во всех областях знаний и творчества. А вот редкие попытки открыть поэтический талант (я не говорю о выразительном чтении классических текстов на память) заканчиваются печально. А если и прорежется юное дарование – что за участь ждёт его в дальнейшем?
– Пожалуй, все писатели прошли по тернистому пути становления. Сколь трудно вам дались «литературные университеты» и как часто вы вспоминаете об этих временах и событиях?
– Сегодня каждый пишущий человек может издать книгу при наличии средств. Более того, книги зачастую выходят в авторской, далеко не образцовой, редакции, и поэты на вполне резонное замечание впадают в ступор обиды. Стартующий в бессмертие автор принимает оборонительную позу и произносит дежурную фразу: «Мы университетов не кончали, но…»
Наивно думать, что в Литературном институте учат тому, как писать стихи или рассказы. Поколение наших наставников с лихвой вкусило и военной славы, и горечи потерь. Они были огнестрельными в своих суждениях и творчестве, мгновенно реагируя на изменчивую политическую погоду и посылая при этом в эфир экстренные штормовые предупреждения. Руководитель семинара, в который я попал в 1974 году, Егор Александрович Исаев, будущий Герой Социалистического Труда и лауреат Ленинской премии, начинал занятия с осторожной разведки, но постепенно набирал обороты, вскакивал из-за стола, зачёсывал широкой пятернёй свой седой чуб и восклицал:
«Вот говорят: Пушкин, Лермонтов… А почему не Некрасов, почему не Маяковский?!» – на лице у Егора Александровича появлялся румянец, голос креп, усиливалась «голубиная» дрожь (последствие контузии), глаза горели. Аудитория затихала, заворожённая столь эмоциональным действом. И куда-то вдаль, мимо нашего сознания уходили Пушкин с Маяковским. Оставалось ощущение, будто по залу пронёсся экспресс под Седьмую симфонию Шостаковича.
Когда прощались с Егором Исаевым под открытым небом в Переделкине, он лежал в гробу, как заминированный: ещё мгновение – и встанет, и грянет!
– Но в программе любого филологического вуза, безусловно, были и специальные предметы: история литературы, стилистика и грамматика русского языка, т.е. та «нотная грамота», о который вы оговорились выше.
– Если ты занимаешься любимым делом, то вольно или невольно заботишься о совершенствовании своего инструментария. Ты заточен на успех и подсознательно впитываешь преподнесённый урок, а потом удивляешься: как удалось вразумительно ответить на, казалось бы, «глухой» вопрос.
Полной противоположностью взрывному Егору Исаеву был профессор Михаил Павлович Ерёмин. Вот он неслышно и неспешно передвигается от стола в конец зала, мягко ступая, как видавший виды лукоморский кот, при этом мурлыча и распутывая тонкую нить своих размышлений о пушкинской лирике. Вдруг останавливается у окна и, не оборачиваясь, начинает на ощупь перебирать строку за строкой, придавая каждой смысловую и голосовую окраску, меняя октавы:
…И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
И строк печальных не скрываю.
И пауза. И мороз по коже!
Он был естественным в проявлении чувств к лучшим образцам классической поэзии, и эта любовь передавалась слушателям напрямую.
Но мог и пошутить. В 70-х годах в Москве явно ощущался напряг с мясными продуктами. И вот, стоя в очереди наряду со студентами в столовой и выудив из меню название экзотического блюда, Михаил Павлович со вздохом разочарования произносит: «Что в вымени тебе моём?..»
– Не секрет, что в советские времена стать членом Союза писателей было гораздо сложнее, чем сегодня. На то были веские причины. Члены СП имели существенные льготы при получении квартир, приобретении машин, путёвок на отдых, направлений на лечение и т.д. И всё-таки с какими проблемами сталкивался кандидат в «небожители»?
– Я не скажу, что все сложности и трудности прошли мимо меня. Скорее всего, я смог пройти сквозь игольное ушко. Не без приключений поступил в Литинститут. Как-то сама собой вышла первая книга. Приём в СП совпал с командировкой, и о положительном результате я узнал уже по возвращении в Москву. Но этому предшествовала замечательная история.
В 1978 году в издательстве «Современник» вышел мой первый сборник стихотворений «Росстани». Мне до сих пор неведомо, каким образом книжка попала на Всесоюзный конкурс на лучшую первую книгу молодых литераторов. Издательство её не выдвигало. И вдруг – известие: книга «Росстани» становится лауреатской – и через полгода меня принимают в СП! Но этому предшествовала история в духе тех времён. Одну из необходимых рекомендаций мне написал Эдуард Балашов. Другая рекомендация должна была исходить от поэта «в законе», обладающего беспрекословным авторитетом. Мне выпал жребий (по договорённости с В. Цыбиным) идти к Александру Межирову. Приезжаю по указанному адресу на Красноармейскую улицу, поднимаюсь на лестничную площадку. В руке сборник, в груди стук. «Вот, – думаю с опаской, – сейчас мэтр начнёт задавать вопросы, да всё каверзные, да всё с подковыркой…» Звоню в квартиру. Дверь приоткрывается, звякает защитная цепочка и в щель протягивается мужская рука. Я кладу в ладонь сборник. Рука исчезает. Через неделю всё повторяется с точностью наоборот. И опять – немое кино. Только теперь в книжку вложена рекомендация. Я говорю: спасибо. Но дверь уже закрыта.
Через месяца три меня принимают в СП. У меня комплекс благодарности. Я звоню по телефону: «Дорогой Александр Петрович...» и далее по тексту. На другом конце провода – долгое молчание… И наконец: «Владимир, поздравляю вас… искренне рад…» Опять молчание, и голос «За четверть века – вы первый, кто поблагодарил за рекомендацию». Короткие гудки.
– Кого бы из перечисленных писателей вы назвали своим другом?
– Старшим товарищем и другом до конца своих лет был для меня философ по жизни и поэт по призванию Владимир Дмитриевич Цыбин – семиреченский казак, известный библиофил, он по-советски тихо и по-казачьи лихо покровительствовал младшей литературной братии, за один присест писал в буфете предисловия (больше похожие на эссе), вызволял попавших в отделение, распутывал интриги. И был у него заветный список книг, который он раздавал (не сразу и не всем) с напутствием: «Это твой ликбез. Что сочтёшь нужным для себя – спрашивай в букинистических отделах. Если не по деньгам – записывайся в Ленинку и читай». Список представлял собой солидный свод дореволюционных изданий, отпечатанный на машинке в максимально возможном количестве копий. Это был ликбез в самом прямом смысле. Конечно же, он не устранил всех моих пробелов в литературных дебрях, но за студенческие годы ощутимо стряхнул пыль с ушей.
Библиофилом Владимир Дмитриевич был страстным. Продавцы книжных магазинов относились к нему с почтением и знали его запросы. Чаще всего перекидывались двумя-тремя фразами, и мы шли дальше. Но наступал момент, когда из-под прилавка извлекался увесистый том в мраморной обложке, и покупатель начинал благоговейно перелистывать страницы и листочки пергамента перед цветными иллюстрациями. Ощущение обретённого счастья не покидало книжника на всём пути до ЦДЛ. Садясь за столик, Цыбин ставил портфель возле ноги, чтобы был поближе, – так надёжнее. Под вечер прокуренный Пёстрый зал начинал гудеть хрипло и многоголосо. В Пёстром пили много и отчаянно. И вдруг Цыбин, словно спохватившись, опускал правую руку и открывал портфель. Рука его поглаживала корешок приобретённой книги, как женскую коленку.
