Заметки на полях старых и новых книг
ЖАЖДА «ПОСЛЕДНЕЙ ИНСТАНЦИИ»
Городская проза второй половины ХХ века – это, в первую очередь, Юрий Трифонов, Василий Аксёнов, Владимир Маканин, Юрий Казаков, драматург Александр Вампилов. В основе своей вся эта проза о том, как город делает людей, говоря словами Игоря Золотусского, - «средними». Город нивелирует людей, усредняет, перетирает в пыль, порошок. Удаляет от вечных ценностей. Ценностей, которые всегда есть там, где люди живут ближе к земле. Там, где на глазах человека происходит круговорот жизни – рождение, рост, смерть, т.е. то, в чём сам участвует человек: он сеет хлеб, растит его, убирает. Где он сам себя кормит. В городе нас кормит чужой труд. Сегодняшние дети (очень многие из них!) даже не знают, что хлеб выращивают на земле и что булки не растут на деревьях. Также город не знает, не помнит – традиции. Традиции, в которой веками, поколения за поколениями жили наши предки. Мы потеряли уклад жизни. Этот уклад, «строй», «лад», гармонию семьи, смены поколений сегодня агрессивно разрушают средства массовой информации, массовая культура. И главное – это секуляризация и апостасийность современного мира, то есть – с одной стороны, всё большее отдаление государства и общества от церкви, от христианской морали (секуляризация), всё большее обмирщение государства. И как следствие этого, с другой стороны, - покинутость мира Богом, богооставленность человека, нечувствие человеком Бога, страха Божьего, Страшного суда, ответственности за свои земные поступки, чего, конечно, особенно в России никогда не было. В этом – глубинная причина всех бед человека, человеческого общества. В этом – изменение всей психологии человека. И мы видим признаки этого изменения, распада, начиная уже с героев Чехова – в «Ионыче» и в большинстве его драматургических и прозаических персонажей. У Льва Толстого обиженный и обманутый мужик говорит: «Эх, барин, помирать будем!..» И барину становилось стыдно, в нём просыпалась совесть. Ведь совесть, как говорил Николай Бердяев, это «место, где человек встречается с Богом». И чтобы нам ни говорила критика о каких-то социальных причинах, но «Ионыч» не просто опускается, омещанивается.
Как истинный художник, верный правде жизни, Чехов невольно, даже сам того не подозревая, не озвучивая это пояснениями, показывает, как человек утрачивает Небо в своей душе, утрачивает вечность, утрачивает страх Божий. Если поначалу Ионыч ещё мучается слабыми угрызениями совести, обирая бедных своих пациентов, то в конце он уже окончательно становится духовным и душевным мертвецом, каким-то механизмом по увеличению количества денег, в его душе и сердце не осталось ни малейшего уголка для света, для веры, для сострадания, для любви. Ведь главная благая весть Нового Завета в словах Спасителя: «Новую заповедь даю вам, да любите друг друга». Однако, трагедия горожанина «Ионыча» ещё и в том, что он – истинно русский человек, которому в конце концов когда-нибудь обязательно наскучивает накопление денег. «Ионычу» становится скучно, его мучает необъяснимая тоска, свидетельство того, что какая-та часть его души ещё не полностью умерла.
Герои же Трифонова – о чём автор вслух, разумеется, не говорит, и о чём сам нисколько не задумывается, - люди без Бога, без Неба в душе изначально, по воспитанию, по советской традиции. Они материалисты до мозга костей. Это вовсе не значит, что материалистам не ведомо понятие этических ценностей, морали, нравственности. Как раз большинство из них пытаются, стараются жить в рамках общественной морали, определённой шкалы нравственных ценностей. За это собственно и возводили Трифонова на литературный пьедестал, считая, что он является как бы серьёзным исследователем человеческих характеров, видя в нём чуть ли не скрытого оппонента политической советской системы, вернее, её прямолинейной, примитивной плакатной идеологии.
Беда в том, что весь конфликт, вся драма взаимоотношений его героев происходит в одной плоскости, делая и чувства и переживания их плоскими. Трифонов описывает быт, он бытописатель, его зрение и зрение его героев – горизонтальное, а не вертикальное. Но для человека верующего, в душе которого есть Бог, Небо, - более органичен взгляд вертикальный, он ощущает себя не в быте, а в бытии, и думает не о сиюминутном, не «малом» времени, как говорил Мих. Бахтин, а о «большом» времени, о вечности, куда включены и малое время, и быт. И такой человек, совершая те или иные поступки, думает не о том, как он ответит за них завтра, перед законом, перед судом общества, но, в первую очередь, о том, как он предстанет пред Страшным судом, перед судом собственной совести.
