Оттепель: Действующие лица

От автора | Ровно год тому назад издательство «Новое литературное обозрение» выпустило составленную мною хронику «Оттепель: События». Биографический словарь, главки из которого здесь представлены, продолжает рассказ об одном из «звездных часов» в истории отечественной культуры.


Абрамов Федор Александрович (1920–1983)

Вот вроде бы и стал с годами этот уроженец глухого архангелогородского Пинежья рафинированным питерским интеллигентом, доцентом и знаменитым романистом, а в характере и натуре его до последних дней так и осталось нечто крестьянское, идущее едва ли не от матери-староверки — воловья работоспособность и воловья же упертость, своенравное простодушие, сердечная отзывчивость. Но осталось, — как 12 октября 1970 года записал в дневник приметливый В. Лакшин, — и «что-то темноватое <…>, какое-то взвешивание выгод — мужицкая хитрость и темнотца — не в смысле непросвещенности, а в другом, нравственном смысле — “темна вода во облацех”».

Лакшин связывает эти черты со «страшным», как он говорит, жизненным опытом писателя. И действительно, вырвавшись невероятным волевым усилием из своей среды, А. поступил не куда-нибудь, а на филфак Ленинградского университета, откуда после третьего курса ушел на фронт — с тем чтобы послед­ние два года войны прослужить следователем в отделе контрразведки «СМЕРШ».1  Вернулся после демобилизации, тем не менее, на филфак, был по окончании учебы приглашен в аспирантуру — и тоже не в лучшее время. Вздымалась борьба с космополитизмом, так что первыми публикациями А. стали не только предзащитная научная работа «О “Поднятой целине” Мих. Шолохова», напечатанная в «Вестнике Ленинградского университета», но и написанная в соавторстве с неким Н. Лебедевым громокипящая статья «В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения» (Звезда, 1949, № 7), немилосердная, мягко говоря, по отношению к его же педагогам М. Азадовскому, Б. Эйхенбауму, Г. Гуков­скому, Г. Бялому и другим безродным филологам с еврейскими фамилиями.

Некоторые биографы А. утверждают, впрочем, что статью эту он не писал, а всего лишь подписал, да и то не по своей воле, а по решению факультетского партбюро. Возможно, но в данном случае важно, что после защиты кандидат­ской диссертации в 1951 году А. был не только взят на преподавательскую работу, но и в возрасте тридцати пяти лет назначен заведующим кафедрой совет­ской литературы ЛГУ. Продолжились публикации в ленинградских газетах, в университетском «Вестнике», была издана (в соавторстве с В. Гура) в Учпедгизе книга «М. Шолохов: семинарий» (1958). Мирная, словом, биография, которую А., впрочем, взорвал еще в 1954 году, напечатав в «Новом мире» (№ 4) статью «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», где камня на камне не оставил от сочинений С. Бабаевского, Г. Николаевой, Е. Мальцева и иных одописцев, что не жалеют «розовой краски» и «колхозную жизнь, даже в будни <…> любят освещать праздничными фейерверками».

А. Твардовскому этот манифест еще только зарождавшейся «деревенской прозы», вместе с другими оттепельными публикациями, стоил должности в «Новом мире». Получил по полной за «нигилизм» и «охаиванье» и сам А. Ему, члену партии с 1945 года, на пленуме Ленинградского обкома КПСС 28 августа 1954 года пришлось покаяться,2  но настоящим ответом А. лакировщикам действительности стала не очередная статья, а роман «Братья и сестры», который был начат им, оказывается, еще в 1950 году и который, после отказов в «Октябре» и симоновском уже «Новом мире», появился наконец в считавшемся в ту пору второразрядным журнале «Нева» (1958, № 9).

Тогда-то участь ходатая по делам мужичья и была определена навсегда, как и репутация сурового реалиста и жесткого критика всего социалистического устройства. Жесткого, но, однако же, осмотрительного, так как красной черты А. не переходил и не участвовал ни в какой «групповщине», а именно ее власть, напуганная сначала венгерским кружком Петефи, потом сплоченностью чеш­ских писателей, боялась как огня. Даже от других деревенщиков он держался чуть поодаль — еще и потому, быть может, что не разделял их грезы об утраченном ладе и затонувшей крестьянской Атлантиде.3  И с журналом А. Твардовского, где в 1968 году вышел его роман «Две зимы и три лета» (№№ 1–3), душевно не сблизился; здесь стоит внимания, что А. продолжил печататься в «Новом мире» и после удаления оттуда прежней редколлегии.4  Коллективных писем — как в поддержку власти, так и в ее осуждение — А. не подписывал никогда, стремясь дистанцироваться от конфликтов, на которые так щедра была его эпоха. Предпочитал воевать в одиночку, и только за свое, крестьянское.

Да вот пример. В дни, когда «весь Питер» и «вся Москва» переживали процесс над тунеядцем И. Бродским, А. Яшин в своем дневнике от 21 апреля 1964 года сохранил обращенное к нему письмо А.: «Какое же отношение я имею к Брод­скому. Почему мое имя связывают с этим подонком? <…> В глаза я его не видел, стихов не читал. А то, что меня это дело не волнует, так что тут особенного? Разве первого тунеядца высылают из Ленинграда? Почему же Ваши Маршаки и Чуковские за других-то не вступились, раз уж они такие принципиальные? А где они были, когда громили Яшина с Абрамовым? Почему у них тогда-то не возмутилась гражданская совесть? Нет, Гранин (Данила), видимо, прав: нехорошим душком попахивает от их заступничества. Одним словом, плевать мне на московских «принципиалов». Сволочи! Нашли вой из-за кого подымать. Небось их Ваньки да Маньки не волнуют. Ладно, хватит об этом <…>».

Вопрос о латентном или вовсе мнимом антисемитизме А. здесь лучше бы не поднимать. Так как это скорее проявление общего для всех деревенщиков и едва не классового неприятия городской интеллигенции и ее распрей с властью, далеких будто бы от «Ванек» с «Маньками». И это, если смотреть с исторического отдаления, даже странно, поскольку именно народолюбивые городские интеллигенты, в том числе и еврейского происхождения, были в ту пору основными читателями и прославителями деревенской прозы, обеспечив ее фантастиче­ский успех, и не кто-нибудь, но именно Ю. Любимов поставил по прозе А. знаменитый спектакль «Деревянные кони» в Москве (1974), а Л. Додин «Братья и сестры» в Ленинграде (1985).

Но А. хотел достучаться не до них, а до немотствующего народа, не читающего книжек. И, конечно, до власти, именно ей давая смелые уроки, хотя с течением лет все меньше и меньше верил в ее способность измениться и очеловечить неправедный режим.

Власть же, как это ей и свойственно в послесталинскую эпоху, вела себя по отношению к А. «гибридно». То есть его книги, его публикации в журналах пусть и со скрипом, пусть и ободранные цензурой, но в печать выпускала — с тем чтобы тут же обрушить на них всю свою партийную ярость и, это особенная сласть, попытаться натравить на писателя тех, кто ему особенно дорог: «К чему зовешь нас, земляк?» — называлось письмо жителей родной для него Верколы, 11 июня 1963 года напечатанное в районке «Пинежская правда»5  в ответ на абрамов­ский очерк «Вокруг да около» (Нева, 1963, № 1), а затем щедро перепечатанное и «Вечерним Ленинградом» (20 июня), и «Известиями» (2 июля), и архангель­ской «Правдой Севера» (19 сентября).

Когда же волна руководящего гнева опадала, израненному писателю можно было опять пробиваться в печать, выпуская крамольные книги и по прошествии времени получая за них же, в конечном итоге, уже и правительственные награды: орден «Знак Почета» (1971), Государственную премию СССР (1975), орден Ленина (1980). Впрочем, индульгенцией не стали ни эти награды, на статус классика, уже после Оттепели пришедший к А.: его новые произведения, совсем как в прежние годы, тормозились и увечились цензурой, а многие и вовсе не были напечатаны при его жизни.

Чтобы уже после его смерти войти в собрание сочинений, подготовленное вдовой Л. Абрамовой-Крутиковой, и, при не останавливающихся переизданиях, стать предметом и читательской памяти, и академического изучения.  

<...>

Гладилин Анатолий Тихонович (1935–2018)

В середине 1960-х годов старшеклассники во всей стране писали сочинения на тему «Образ молодого современника в повестях Анатолия Гладилина, Василия Аксенова и Анатолия Кузнецова», а в газетах и журналах взапуски спорили о так называемой «исповедальной прозе», опираясь на все те же три имени.

И имя Г. среди них было первым — во всяком случае, хронологически.

Надо сказать, что, отдавая «Хронику времен Виктора Подгурского» в «Юность», 20-летний студент Литературного института на такой сумасшедший резонанс не мог и надеяться. И в редакции, надо полагать, отнеслись к повести без большого воодушевления. «Валентин Катаев напечатал ее в «Юности» только через год» (1956, № 9), — вспоминает Г., прибавляя, что критики тоже поначалу замешкались: «всего было две рецензии на нее — в “Московском комсомольце” и в “Комсомолке”. Такие сдержанные положительные рецензии, не более».

Но в Литературный институт, в журнал, в газеты стали приходить восторженные и негодующие письма, о повести заговорили на комсомольских собраниях и модных тогда читательских диспутах, в «Юности», закрепляя исповедальность как стиль эпохи, спустя несколько лет с триумфальным успехом прошли «Продолжение легенды» А. Кузнецова (1957, № 7) и «Коллеги» В. Аксенова (1960, № 6)11  — и стало ясно, что в советской литературе случилось событие: «влюбленный неудачник впервые потеснил плечом розовощеких роботов комсомольского энтузиазма».

Особых художественных достоинств в «Хронике», пожалуй, не было, и последовавшие за нею вещи Г., в особенности «Первый день нового года» (1963, № 2) и «История одной компании» (1965, №№ 9–10) литературно гораздо более состоятельны. Но вот поди ж ты: именно «Хроника» вошла в самый краткий курс истории советской словесности середины XX века и именно она навсегда определила репутацию Г. как писателя яркого, но легковесного, острого, но неглубокого и вообще скорее беллетриста, интересного, в первую очередь, подросткам и юношеству. И поэтому, может быть, в другие журналы, и уж тем более в «Новый мир»,12  его не брали, так что печатался Г. исключительно в «Юности» — вплоть до тех пор, пока «румяный комсомольский вождь» С. Павлов, — возьмем цитату из мемуарной книги «Улица генералов», — не заявил на очередном съезде ВЛКСМ, «что все у нас хорошо, но вот только воспитанию советской молодежи мешают происки американского империализма и книги Анатолия Гладилина. <…> Всё. Этого было достаточно, чтобы ни сценарий, ни пьеса не увидели света. “История одной компании” была напечатана отдельной книгой лишь через десять лет, а тогда — как современный писатель я перестал существовать. И мне рассказывали, что, когда на читательских конференциях главного редактора “Юности” Бориса Николаевича Полевого спрашивали: а почему вы не печатаете Гладилина — Полевой разводил руками и говорил: “Ну что вы хотите, он рано начал, рано кончил. Он исписался, ничего не пишет”. А у меня стол пух от новых вещей».

К этому времени Г. было всего 30 лет. И он многое успел: и побывать в Париже еще в 1961 году, и поработать в «Московском комсомольце», в «Комсомольской правде», в киножурнале «Фитиль», и объездить как журналист всю страну, и стать безоговорочно своим в либеральной среде (здесь не забыть бы, что чуть позже Г. подпишет и обращение в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля в 1966-м, и протестующее против цензуры коллективное письмо IV съезду писателей в 1967-м). Он, ожидая мгновенного отклика, хотел говорить с современным читателем о современности, а договоры получал только на путеводитель по Балтийскому побережью («Янтарный берег», 1973) и книги о прошлом. И хотя напечатанные в престижной серии «Пламенные революционеры» романы «Евангелие от Робеспьера» (1972) и «Сны Шлиссельбургской крепости» о народнике Ипполите Мышкине (1974) были, по гамбургскому счету, удачны и их 200-тысячные тиражи разошлись сразу же, чувство глубокой неудовлетворенности своей писательской судьбой уже не покидало Г. до самой его смерти.

Выход виделся только один — «уповать на чужбину», как сказал бы Олег Чухонцев, сам, впрочем, на нее не уповавший. Так что в 1972 году рукопись романа «Прогноз на завтра», — как рассказывает ее автор, — «утекла за границу и была опубликована во Франкфурте-на-Майне, в очень враждебном Советскому Союзу издательстве “Посев”». А в 1976 году, выпустив под занавес «Два года до весны» в «Советском писателе», «Секрет Жени Сидорова» в «Детской литературе» и издав-таки «Историю одной компании» отдельной книгой, Г. понял, что его «литературная жизнь в Советском Союзе закончена», и по израильской визе уехал навсегда — хотя и не в Израиль, конечно, а во Францию.

Там, в «рабочем поселке Парижске», как он обычно шутил, прошла вторая половина жизни Г. И прошла вроде бы совсем не плохо: возглавив отдел культуры в местном бюро «Радио Свобода», он вел запомнившиеся беседы с В. Максимовым, А. Галичем, В. Некрасовым, А. Синявским, Н. Горбаневской, иными многими, был для всех своим и, более того, всем нужным: я, — вспоминает Г., — «<…> кормил весь русский Париж. Все приходили ко мне за заработком. За моей спиной стояла колоссальная организация — деньги для “Радио Свобода” выдавал конгресс США».

И книги он, конечно, писал тоже. Их — «Репетицию в пятницу», «Большой беговой день», «ФССР: Французскую Советскую Социалистическую Республику» — стоит перечитать и сегодня, отмечая, как лирические и сентиментальные ноты уступают место сарказму, с каким в этих книгах говорится и о «тамошней» жизни, и о «тутошней». И отмечая, уже по многочисленным позднейшим интервью, как тяготило Г. отсутствие читателей и, следовательно, того самого мгновенного отклика, к которому, как к наркотику, он привык на родине.

Вот, например, фрагмент беседы с Игорем Свинаренко: «Я, когда уехал, то всем говорил: “Ребята, если есть возможность издать хоть одну книгу, сидите и не рыпайтесь. Книга, изданная здесь, на Западе — ничего не значит. А там (в смысле в СССР) — значит”. <…>

Если б знать, что будет перестройка, что крамольные книги будут выходить миллионными тиражами…

— То вы бы не выехали?

— Конечно нет!»

А когда он вернулся — книгами, конечно, но и частыми поначалу наездами в Москву, — то и читателей стали уже отнюдь не миллионы, и их ожидания, их запросы стали радикально другими. Поэтому как новые романы Г. — «Меня убил скотина Пелл» (1991), «Тень всадника» (2000), так и его мозаичное панно «Жулики, добро пожаловать в Париж!» (2007), — хотя и были встречены приязненными рецензиями, но ажиотажа уже не произвели, ничего в составе русской речи не переменили да и переменить уже не могли.

И кто знает — возможно, еще и это застарелое ощущение собственной неуслышанности, а не только мучения, вызванные тяжелой болезнью, заставили Г. поставить точку пули в своем конце?

<...>

Полевой (Кампов) Борис Николаевич (1908–1981)

Биография П. началась с того, что он, в ту пору внештатный корреспондент газеты «Тверская правда», был внедрен в воровскую банду и после ее разгрома выпустил об обитателях «дна» свою первую книгу «Мемуары вшивого человека» (Тверь, 1927). Опасаясь мести уголовников, ему после дебюта даже пришлось приобрести новое литературное имя, переведя фамилию Кампов с латинского языка (campus — «поле») на русский.

И пошла успешная — сначала только журналистская, а потом уже и писательская — карьера, закрепленная в 1939 году публикацией повести «Горячий цех» в журнале «Октябрь». Приняв участие еще в советско-финской кампании, в годы Великой Отечественной П. служил уже спецкором «Правды», причем, — как рассказывает его сын Алексей, — «отец много времени провел за линией фронта и выполнял там различные деликатные задания». Какого рода это были задания, нам неизвестно, но в любом случае его журналистская хватка, завидная работоспособность и безотказная дисциплинированность были оценены по достоинству: после Победы полковника П. направили освещать Нюрнбергский процесс, во время которого он, помимо репортажей, буквально за 19 дней написал еще и «Повесть о настоящем человеке», свою, как оказалось, главную книгу.

И она, первоначально появившись на страницах «Октября» в 1946 году, сразу же была принята и властью и, что не менее важно, читателями как образцовое произведение социалистического реализма. За Сталинской премией 2-й степени, которой, кстати сказать, в том же 1947 году были отмечены также «Люди с чистой совестью» П. Вершигоры и «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, последовали и опера С. Прокофьева на этот сюжет (1948), и кинофильм, поставленный А. Столпером (1948), и бессчетные издания как на русском, так и на других языках тиражом, уже к 1954 году превысившим 2 миллиона 300 тысяч экземпляров.

Библиографы, к слову, вообще считают П. одним из наиболее издаваемых советских писателей, отмечая, что только в период с 1927 по 1975 год вышли 353 его книги общим тиражом 23 224 000 экз. на 52 языках. И хотя ни одна из них — ни сборник рассказов «Мы — советские люди», отмеченный, впрочем, еще одной Сталинской премией в 1949 году, ни романы «Золото» (1950), «Глубокий тыл» (1959), «На диком бреге» (1962), ни повесть «Доктор Вера» (1967), ни другие сочинения П. — такого ажиотажного успеха уже не имели, но борозды, тем не менее, не портили.

Классик, неоспоримый классик, а с 1953 года, когда стал обновляться состав советской литературной элиты, еще и один из бессменных руководителей Союза писателей СССР. Отличался он, судя по воспоминаниям, той же, что в молодости, исключительной работоспособностью и той же стопроцентной идеологической дисциплинированностью. Первым, еще в марте 1954-го, сообщил по начальству «что у ряда писателей, критиков, в том числе и у коммунистов, появилось странное и совершенно превратное мнение о своеобразной пере­настройке в нашей политике и о якобы совершающемся в нашей литературе этаком “нэпе”», — но от личного участия в «проработке» проштрафившихся писателей постарался все же уклониться. Выхлопотал как куратор Иностранной комиссии СП СССР (январь 1955-го) писателям право относительно свободно общаться с иностранцами, дважды (в апреле 1955-го и в сентябре 1956-го) вносил в ЦК предложения о создании советского ПЕН-центра — но, когда эти предложения были признаны неприемлемыми, от них отступился. Стремясь избавить власть от неминуемого позора, вместе с А. Сурковым подал ей 10 октября 1958 года спасительную идею о срочном издании романа «Доктор Живаго» ограниченным тиражом — но, когда она, власть, от этой идеи отмахнулась, 31 октября выступил-таки на общемосковском собрании писателей, где назвал Пастернака «литературным Власовым» и потребовал, как все, изгнать нобелевского лауреата из страны.

Публичным фрондером П., разумеется, не был, однако рисковал спорить с М. Шолоховым, критически отзывался о неприкосновенных А. Герасимове, А. Лактионове, Е. Вучетиче и вообще, — как напоминает С. Рассадин, — «по убеждениям неукоснительный сталинист, он при этом презирал “скобарей”, антисемитски-черносотенную компанию софроновых-грибачевых». Словом, — говорит Е. Сидоров, — «как-то умел сочетать в себе безоглядную веру в идеалы партии с чувством либерального почтения к искусству, всякому — и левому в том числе: гордился знакомством с Пикассо, привечал у себя в “Юности” молодых художников. В общем, неустанно борясь за мир и пользуясь полным доверием М.А. Суслова, позволял себе слегка диссидентствовать на культурной отечественной почве, время от времени стараясь вставить “арбуз в жопу гужеедам” в лице Кочетова и Софронова. Славная это была у него черта».

И двадцать лет руководства журналом «Юность» (1961–1981), проведенных в сражении с неугомонным ЦК комсомола и рептильным крылом писательского начальства, эту черту вполне подтверждают.

Конечно, — еще раз процитируем Е. Сидорова, — П. «душой старого правдиста не принимал авангардистские штудии молодых литераторов. В лучшем случае он с ними мирился». Но ведь мирился же: защищая, в меру своего авторитета, этих самых «молодых», а то и прибегая к проверенным аппаратным хитростям. Так, ушел, например, в начале 1968 года в отпуск, чтобы и не брать на себя ответственность за рискованную «Затоваренную бочкотару» В. Аксенова, и не запрещать ее публикацию в мартовском номере.

«Как-то в телеинтервью, — рассказывает Алексей Полевой, — отец сравнил себя с бабушкой, что, сидя в углу, вяжет носок, все видит, но молодежи не мешает, а родители думают, что бабушка за всем присмотрит. Так потом “юниоры” или “младозасранцы”, как он их называл, подарили ему карикатуру: Полевой в образе старушки сидит над вязанием, а вокруг резвятся авторы — кто ему в тапки писает, кто бумажки рвет или как-то еще хулиганит».

И это тоже, знаете ли, роль, добровольно и обдуманно выбранная, что, с одной стороны, позволяло «Юности» сохранять в глазах читателей статус относительно оппозиционного издания, и что, с другой стороны, удерживало власть от карательных мер по отношению как к журналу, так и к его главному редактору.

Он, Герой Социалистического Труда, кавалер одиннадцати отечественных и нескольких иностранных орденов, председатель правления Советского фонда мира, и из жизни ушел с почетом. А в памяти литературы остался, — по словам Е. Сидорова, — как «хороший, по-своему отважный человек и средней руки писатель…»

Но все-таки писатель.

Читать в "Знамени"

Номер: 
2021, №2