Новый мир
***
А ведь мне судьба высоколобая
повторяла, искоса глядела:
жизнь к земле придавливает, чтобы я
вслед за ней в трубу не улетела...
***
Парит на ветру изумительный лист
и воздух над чашечкой кофе слоист.
Зевака, отслеживающий полёт,
на столик свой кофе горячий прольёт.
Салфеткой бумажной его промокнёт.
Лирической чушью пополнит блокнот.
Лист прямо к ногам опустился резной.
Как славно, что всё это было со мной.
как славно, что прошлая жизнь сожжена,
что солнечным бликом играет волна.
что жирные чайки, рыбёшку клюя,
скандалят о чём-то. Как славно, что я
вернусь в лоно матери, а не умру.
Как этот отчаянный лист на ветру.
Слова
Люблю слова, которые по звуку
воспроизводят смысл: жесть, жар, заноза, жжёт.
Еще сюда прибавь растраву и разлуку,
а щастье — убери, его звучанье лжёт.
Царапают шипы, цепляет заусенец —
всё достоверно здесь, как горечь, плач — горюч.
Блаженствует душа, как розовый младенец,
к загадочным вещам своп подбирая ключ.
Мы оба — слух и речь, язык и ухо, оба с
наушником: в космический провал
натянут проводок, откуда первообраз
сам выразил себя и сам себя назвал.
Глава первая,
являющаяся начальной
Cлучилось это, сами понимаете, в городе Саратове, поскольку ни в каком другом месте случиться не могло, даже если б захотело.
Глава вторая,
* * *
Пустота влечёт как магнит,
да любовь удрать не даёт.
Лист ещё на ветке дрожит —
страшен беспилотный полёт.
Милая, ты ветру сродни,
и любовь тебе не к лицу.
Падающий лист — подтолкни.
Небо подари беглецу.
Пять лет прошло после смерти Юрия Давыдовича Левитанского (1922 — 1996), и зияющее отсутствие его в нашей литературе как-то перестало замечаться. Слова прощания не в состоянии заменить слов понимания. Потому что слова прощания почти всегда чреваты безответственностью перед ушедшим. О Левитанском и при жизни писали не слишком-то много, а уж теперь...
Carmina
Первая строчка, строго говоря, наугад
ставит на место Бога глиняный агрегат,
коему безотрадно собственное перо —
лишь бы себе обратно заполучить ребро.
Вроде хвоста кометы, скунса etc.,
первая строчка метит шельму. Значит, пора
клянчить себе отсрочку — как бы инкогнито.
После последней строчки будет сам знаешь что.
Место и время. Дистих избран как озорство.
Соблюсти их единство тяжелее всего.
Видимо, для кентавра стоика и хлыща
слаще венок из лавра, нежели из плюща.
Иосиф Бродский. Меньше единицы. Избранные эссе. Перевод с английского под редакцией В. Голышева. М., Издательство “Независимая газета”, 1999, 472 стр.
Санжаров был известным спортсменом, лыжником, постоянно занимал призовые места, но ни разу не стал первым, лучшим. Не повезло.
Закончив институт физкультуры, работал преподавателем в детско-юношеской спортивной школе, ДЮСШ они назывались сокращенно. Преподавал умело, по науке, однако его воспитанники, будто заколдованные, тоже не поднимались выше третьих и вторых мест.
Женился, но жена его бросила, ушла к другому, то есть и здесь он проиграл.