Попович: роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Пластмассовый щелчок — резкий, как выстрел.
Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.
Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в уголок, или притаиться в складке одеяла.
— Рота, подъем! — в отцовском зычном голосе плеснулась веселая власть.
«Первый возглас, репетирует…» — подумал Лука, не шевелясь.
Тимоша вскочил, как будто и не спал.
— Доброе утро, — пискляво-ласковое, и мальчик зашмякал пятками по полу. — С праздником!
— С праздником!
«Благословляется», — понял Лука, не размыкая век, которые кололо электричество, и слыша, как отец бормочет благодушно: «Во имя Отца и Сына…» — и чмокает младшего в макушку.
— А с этим что?
— Он опять всю ночь читал, — Тимоша принял тот же насмешливый тон. — Я в три проснулся, специально на часы посмотрел, он еще не спал… Говорю: «Лука, ты утром не встанешь».
Лука услышал, как приближается отец. Сейчас нагнется, поцелует, щекоча мокрой бородкой, или начнет слегка тормошить под хихиканье брата.
Он нехотя сел на кровати с закрытыми глазами и потянулся.
Он тянул руки вперед со сжатыми кулаками, словно упираясь в невидимую стену.
Он знал все, что сейчас увидит, открыв глаза.
Увидит, как улыбается отец, бодрый и прямой, русые, сырые, зачесанные назад волосы, хвостик, перехваченный резинкой: ни одного седого волоска, хотя ему скоро пятьдесят. Длинное тело одето в черный подрясник с узкими рукавами, и, улыбаясь, он поводит плечами, как будто ему тесно. Папа худой. Он говорит, что священники бывают или худые, или толстые, потому что подолгу стоят и это влияет на обмен веществ.
Брат, голоногий худыш (может, тоже потому что много стоит на службах), в белых трусиках и белой маечке, с показной ловкостью заправляет и ровняет постель.
Комната — та же, что и всегда. Старый рассохшийся книжный шкаф, забитый до отказа, икеевская мебель: шкаф для одежды и друг против друга две кровати. По углам комнаты два одинаковых письменных стола, между ними — окно. На столе Луки, кроме ноута и мобильника, куча книг и тетрадей и белые спутавшиеся провода зарядок («Змеиное гнездо», — шутит папа).
На стенах — иконы, а в правом углу над кроватью Луки — деревянное распятие и вечно горящая лампадка.
У брата над изголовьем кнопкой приколот его детский рисунок: огромный желтый солнечный круг с красными буквами «ХВ» испускает во все стороны красные молниевидные лучи-стрелы, на которые наколоты коричневые рогатые и хвостатые фигурки бесов, замершие в мучительных изломах и изгибах.
Это Тимоша нарисовал в подарок родителям, однажды на Пасху.
Лука в детстве тоже много такого рисовал…
Он открыл глаза, и, продолжая потягиваться, с вялой улыбочкой слабо махнул отцу, не торопясь вылезать из-под одеяла, силой воли утихомиривая неизбежную утреннюю проклятую тугую тяжесть. Лишь бы прыткий братик не подскочил и не сорвал покров…
Братик был занят: автоматично, как будто делая зарядку, крестился и кланялся, касаясь рукой пола, и негромко творил утреннее правило.
В приоткрытую дверь, боднув ее и расширив проход, вбежала трехцветная кошка Чича.
