Студенты очного и заочного факультетов посетили Музей-усадьбу А.П. Чехова Мелихово

В июне 2026 студенты Литературного института с преподавателями кафедры русской классической литературы посетили Музей-усадьбу А.П. Чехова Мелихово. Своими впечатлениями о поездке делятся Маргарита Мамич, Леонид Полонейчик, Ростислав Мишин, Светлана Бондаренко, Зарина Ахназарова, Елена Гнядек, Виктория Клинкео.

Маргарита Мамич:

Мы выехали рано: город ещё зевал, протирая стеклянные глаза сталинских высоток. Литинститутская семья, шумная, разношёрстная, родная: мы были вместе, мы были теми, кто знает, как каждый запинается на экзаменах, теми, кто помнит шутки и забавные цитаты с лекций, теми, кто всегда поддержит, если кто-то возвращается в слезах и личным маленьким (?) горем в общагу. 

Рядом лукаво и загадочно улыбались любимые преподаватели: они вдруг перестали быть строгими научруками, но остались старшими товарищами, которые с нежностью смотрели на наш наивный, почти детсадовский восторг. В глазах читалось что-то теплое, родительское: будто они гордились — не нашими вызубренными ответами, а живой настоящестью, которая пульсировала и светилась в воздухе.

Ещё сонные, мы выбрались из автобуса, и нас встретил запах — не сухой травы, не цветущих в июне лип — запах памяти. Так пахнут прабабушкины дореволюционные книги и нагретая на солнце древесина чердачного потолка — точно так же, наверное, пахнет и ностальгия по детству. 

Слушая рассказы экскурсовода и пытаясь запомнить любопытные детали, мы задумчиво бродили по аллеям. Гравий шершавился, шушукался под ногами, как старый патефон; зелень — то звенела, то говорила вполголоса: по-чеховски особенная, не яркая, не кричащая, акварельная, будто кто-то развел серые тени деревьев в воде.

Дом тоже говорил — скрипом бытово-сказочных половиц, мягкой, доброй, припылённой тишиной, настоянной на мыслях, рождавшихся в ночи между приступами кашля. Комнаты отражали душевный порядок писателя и доктора, который знает, что такое дисциплина. Никакого излишества, всё на своих местах, всё нужное, всё лаконичное, строгое, маленькое, но важное, функциональное и со вкусом. Флигель, в котором Антон Павлович написал «Чайку», казался нам сказочным теремком. Мы стояли у его порога и чувствовали себя исполинами, вторгшимися в мир лилипутов, с их хрупкими вещами и крошечными горячими сердцами. Именно из этих окон, из этого закрытого мирка, из этого «почти чулана» Чехов видел и Москву, и уездные городки, и невыразимую боль России с её теплом, её искренностью, её любовью — со всем тем, что мы находим на страницах его произведений.

Мы обошли сад с особым, бережным чувством: такое, наверное, возникает у зрителей, которые опоздали на спектакль и пробираются в темноте между рядов, поднимая с сидений призраков прошлого и извиняясь перед каждым из них. Здесь каждая яблоня — актриса, каждая дорожка — проход у кресел в партере. В пруду — такие же караси, как и те, которых распугивали любопытные носы Брома Исаевича и Хины Марковны, те же кувшинки, та же ряска, которой касалась мохнатая морда лошади Антона Павловича — Анны Петровны. 

Присев на одну из скамеек под липами, можно было долго вслушиваться, как щебечут птицы у скворечника — «Питейного дома братьев Скворцовых» и как шепчутся судьбы чеховских героев. Вот появляется из-за поворота Раневская, напряжённо сжав в маленьком кулаке вышитый носовой платок, вот — Лопахин, который не знает, куда деть руки, а из-за кустов сирени гудят и катятся громкие, бессмысленные слова Тузенбаха.

Какое-то странное чувство возникло и на мелиховском кладбище, где похоронены Бром и Хина. И этот факт, пожалуй, самый чеховский, потому что главное здесь — не величие, а человечность. Здесь каждый чувствует себя не туристом, а гостем, которого ждали на протяжении столетия. Здесь даже боишься говорить, потому что в этом доме, в этом саду и до тебя было сказано слишком много — тихо, точно, с особенной чеховской иронией, которая делает боль невесомой.

Но когда говорить нельзя — можно петь! Мы почувствовали это, когда Елена Гнядек вынула из чехла гитару. В ожидании подходящего момента, мы заглядывались на её инструмент ещё в автобусе, и наконец подходящий момент настал! На одной из лужаек мы расселись кружком, как в детском лагере, будто внутри этого круга пылал невидимый костёр. Кто-то лёг, глядя в небо сквозь сочные травинки, кто-то сидел в обнимку, кто-то улыбался, кто-то размахивал руками… Звучала гитара — мы пели старые детские песни, и их мелодии переплеталась с чеховским воздухом, с шелестом листвы, с далёким плеском воды в пруду. Мы пели, впуская внутрь заповедную тишину, соединяя её с теплом знакомых с детства мелодий. Любимые преподаватели пели рядом, границы стирались: будто мы не были студентами, а они — не были профессорами и доцентами. Мы стали просто теми, кто выбрал быть с Литературой и быть… друг с другом. В этом, наверное, и проявляется настоящая Педагогика с большой буквы: не учить, не навязывать — просто быть. 

Сквозь время доносились голоса друзей — они звали друг друга в круг. Мелихово стало местом, где наша институтская семья скрепила себя чем-то невидимым, сакральным и… настоящим. Дружба — она ведь тоже порой замирает, стоит на цыпочках, боясь спугнуть что-то неуловимое. Но здесь, под старыми липами, она расправила плечи и зазвучала в полный голос.

Всю обратную дорогу мы пели. Кто-то дремал на плече у соседа, кто-то прокручивал в голове рассказы Антона Павловича, прижавшись лбом к окну. Я тоже смотрела в окно — на отражения лиц, которые стали мне родными за эти годы. И думала, что Чехов, наверное, тоже выходил в этот день в сад. Вышел, чтобы гостеприимно предложить чаю с вареньем, но увидел нас — шумных, весёлых, немного разболтанных, одетых в соответствии с эпохой, охрипших от песен — и улыбнулся в усы. Он знал: в этом мире есть вечность, которой стоит верить — это люди, поющие, смеющиеся, пишущие рядом. И потому Мелихово запомнится каждому из нас — не чеховскими шутками, не биографическими фактами, не яркими карточками, а тем, как кто-то поправлял струны на гитаре, как все мы дружно фальшивили на припеве. Потому что в тот день мы увезли с собой не сувениры и даже не воспоминания. Мы увезли друг друга.

Леонид Полонейчик:

Спасибо всем за компанию и организацию поездки! Ощутил себя будто на даче, даже успел отдохнуть. Особенно за территорией, где располагается школа. Отдельная красота — небольшая выставка «Чехов — Левитан». Испытал чувство ностальгии от картин Левитана. 

Ростислав Мишин:

Был искренне рад, когда узнал, что поеду в небольшое путешествие в гости на дачу к потрясающему, невероятно смешному автору короткой едкой прозы –  Антону Павловичу Чехову. Так далеко мы ещё не добирались. Но день пролетел незаметно. Во-первых, потрясающая погода: тот самый comfort, когда хочется гулять, изучать что-то новое, не помирать от жары и греться на солнышке. Во-вторых, про узнавание новенького: в принципе, я знал, что у Чехова недурен вкус в одежде. Но, оказывается, что и в качестве предметов интерьера (шкаф из натурального ореха, фарфоровые люстры, гранитный рукомойник), и необходимых изделиях для постройки дома (итальянские рамы, итальянские витражи) он понимал тоже немало. Ну и в-третьих, конечно же, экскурсия не была бы такой насыщенной, интересной, весёлой без уютной, озорной и энергичной компании студентов и организаторов: Людмилы Александровны Карпушкиной, Галины Юрьевны Завгородней и Ольги Юрьевны Саленко!

P.S. Обязательно всем съездить в Мелихово для просмотра портрета prime-эры Чехова!

Светлана Бондаренко:

 Спасибо огромное за такую чудесную поездку в гости к Антону Павловичу! 

Очень уютная усадьба, помнящая голос Чехова. Для нас было особенно ценно познакомиться поближе с нашим классиком – с его огородом, кабинетом, где он принимал пациентов, любимыми картинами и старинным сервизом.  Это было очень солнечное и литературное воскресенье. Спасибо!

P.S. На территории усадьбы были общительные гуси, которым мы тоже уделили внимание:)

Зарина Ахназарова:

Спасибо большое за такую замечательную поездку!

Было очень приятно вырваться в воскресенье из московской суеты и сессии… в такое невероятное место! Очень интересная экскурсия, экскурсовод, подготовленный ко всем вопросам, даже самым неординарным!

И чудесная компания кафедры классической литературы! Ощущение было прямо как в школьные годы — будто мы всем классом отправились на экскурсию: так же тепло, дружно и радостно!

И конечно, захотелось перечитать Антона Павловича!

Елена Гнядек:

7 июня вместе с кафедрой русской литературы мы отправились в усадьбу Антона Павловича. Солнце жарило, «пиона распустилась», отметила экскурсовод. Не иначе, в честь нашего приезда. 

Мы оказались в том-самом-доме, что некогда купил Чехов. Заглянули в комнаты, где жили его отец, мать, сестра. Увидели обеденный зал — стол накрыт, в углу зала — удочка Антона Павловича. А в его комнате сохранился даже ковер тех времен!

Для меня стало открытием, что Михаил Чехов – не просто однофамилец, а самый, что ни на есть, родственник Антона Павловича, его племянник. Но главное, конечно, не открытия.

А то щемящее чувство, что рождается, когда осознаешь — всего сто лет назад здесь ходил сам Антон Павлович. Не только великий русский писатель. Живой человек. Отложив перо, смотрел из кабинета в сад, звонил в рынду, созывая на трапезу, кою обещал, приглашая в усадьбу, «восемь раз в день»!

Пил на веранде горячий чай, лечил пациентов в прохладном флигеле, а после сбегал наверх, писать «Чайку» в вечерней тишине.

Живой человек незримо присутствовал и в прогулке по усадьбе. Сфотографировавшись с Антоном Павловичем, мы погладили его собак — Брома Исаевича и Хину Марковну. Полюбовавшись цветущей пионой, дошли до школьных ворот и тихого, елового дерева, храма. Постояли у пруда «величиной с аквариум», где заливались лягушки.

Устроились на примятой траве и достали гитару. До отправления автобуса оставалось десять минут, и зацепинское «Есть только миг» прозвучало особенно пронзительно. 

Впрочем, нам разрешили петь в автобусе. И целых полтора часа до Москвы под чутким дирижерством Ольги Юрьевны, звучали «Бременские», «Мэри Поппинс», «Чародеи», «Ирония судьбы». Галина Юрьевна и Людмила Александровна пели с нами, от чего было особенно радостно!

Пели все и всё, а завершили «Синей лодкой», нашим негласным гимном. 

Спасибо кафедре русской литературы и всем-всем-всем причастным за чудесный день!

Виктория Клинкео:

Башмаки как межлиственные пропасти, с дырочками. И носы золотые у Брома и Хины — с дырочками. И мы с дырочками, — комары потому что. 

У Чехова в Мелехово — большой Таганрог. А поездка наша, как стихотворение, громко-тихое, минорно-мажорное. 

Миги тихости. Искренняя улыбка на фоне цветного чеховского витража. Навсегда счастливое дерево, к которому прикоснулась прекрасная рука. И так же тронутые навсегда, на ходу, — листья кустарника. Хлынь, хлынь, хлынь утята за уткой. Ветер перемен по щиколоткам, по щиколоткам. А в церкви — деревом пахнет, а в церкви — тайна сия велика. 

Миги громкости. Колокол к обеду звонит! Тень от абажура! А по большим праздникам (с именинами всех!) — пирог пекут со счастьем (с гривенником внутри). Счастье досталось девице Дроздовой!

Люди только — что такое мокко? — пьют...и поют.

Хор? Это, наверное, хор лягушек. Жаба!

А тут живёт милая наша водяная крыса! 

Звук лопнувшей струны. Трава поникла, жизнь замерла. Пусть мама услышит, пусть мама придёт? 

Правда, что ещё не все к нашему приезду раскрылись цветы, но мы же знаем: есть только миг между прошлым и будущим.