У Пастернака: студенты семинара С.С. Арутюнова в Переделкино

Спасибо, что ветра не было. Прошлой ночью он сорвал ярость на городских деревьях, а спустя почти сутки после разгула только изредка вздрагивал, как загнанная боевая лошадь, словно убеждая себя в том, что причина для его негодования была как никогда веской.

Встречались в пригородном зале Киевского вокзала под искусной лепниной и росписью двадцатиметровых потолков, с которых редко, но увесисто, маслянисто и желтовато капало в обрезанные пластиковые бутыли прямо у скамеек ожидания.

Электричка подошла вовремя, и мы немедленно заняли три лавочных отсека.

- Сергей Сергеевич, в чем вы видите преимущества ношения берцев? – вежливо спрашивал меня на перроне двухметровый Никита в черном форменном бушлате.

- Ни в чем, - ответствовал я. - Нормальные пацаны давно уже носят гамаши. Прекрасные гамаши из плотной ткани, иногда прорезиненной. Эстетика, лёгкость…

Завистливые нотки Никита, разумеется, услышал, однако по обыкновению своему лишь улыбнулся.

Я вообще если чему-то и научился за эти годы, то пусть не зрению узких ос, то, как минимум, полуторному. Вот краснолицый дядька с проседью в половину головы, кряжистый, неловкий, но пока что отчаянно молодящийся, зачем-то рассказывает юным ангелам о том, что где-то там живал до 1979-го года, и был тогда возле дома овраг, а дядьке как барчуку тогда придавалась из тех же домов старуха-нянечка, а теперь тех домов и не видно толком из-за сплошных небоскребов – ну, не нью-йоркская ли история? «Капитан Сайкс из Джерси рассказывает». Вторая модернизация, наплывы одного урбанизма на другой... Вот показывает книжечку судоку Саше и Маше и объясняет, что в скучных дорогах это средство самое лучшее... А скучен тут лишь один он. Смешно.

Покидать Москву действительно скучно. Железнодорожные заборы исписаны адресами подозрительных ботов, лозунгами позавчерашнего дня, а впритык – лабазы, склады, «распределительно-логистические центры», у которых притулились кирпичные постройки чуть ли не позапрошлого века. Инфраструктурой назвать язык не поворачивается, и все это богатство – под аккомпанемент не молкнущей, но и не убаюкивающей, а какой-то тревожной, как великая октябрьская социалистическая революция, слякоти. Б-р-р.

Переделкино из обычной открытой платформы без особых причуд тоже превратилось в нечто: целый подземный этаж, эскалаторы, чистота, отделка. Прежними остались разве что перелески.

- Сергей Сергеевич, а это Москва? – спрашивал уже Роман, отпросившийся с вторничного семинара прозы.

- Ну, что вы, какая же это Москва! Натуральное Подмосковье, на которое Москва наступила, но пока ещё не раздавила, - ухмылялся я.

Зонтов никто не взял. Поэты редко ходят с ними, предпочитая полнейшую обнаженность пространству. Так оно ближе и именно так оно становится единственным поэтическим одеянием. Облачение сыростью, холодом - традиция монашеская. На теле ничего, кроме подрясника с власяницей.

Со станции всех ультимативно потянуло в церковь. Камертон тишины. Я сразу же понял, что она новодельная: иллюминаторы боковых окон, колбовидное сужение свода древним зодчим никогда бы не поддалось, но кто-то якобы видел подобное в Грузии и Армении, а там новодела почти нет. Аргумент. Кто такой Игорь Черниговский?

Засели в монастырской чайной. Разговор, очевидно, по контрасту свернул к летним наслаждениям – дачи, велосипеды, картошка на углях. Оттуда пошли к могиле.

Погост, каких тысячи. Буря обезобразила его заброшенность ровно до той степени, до которой я старался вообще не смотреть по сторонам. Венки, лампады клетушек, выделенных на посмертное бытие и ощетиненных чуть ли не колючей проволокой – всё опрокинуто, будто бы растащено, треснуто, обвалено, а сверху ещё крупноячеисто присыпано насильственно выдернутой из вековых стволов зеленью, едва успевшей опериться к сезону… Ужасно.

Мне пришло в голову, что истончение русских родов – не следствие статистики. Подумаешь, в какой-то семье не родилось продолжателя фамилии, а где-то вообще никого не родилось. Истончается как земная константа сама любовь, и кладбища выступают, в сущности, зеркалами этого истончения. Отображают они, в сущности, то, как мы относимся к самим себе, и насколько готовы или не готовы к абсолютному забвению всеми. И точно так же, как у русской поэзии в греческой традиции отсутствует муза (то, что она не может быть Эрато, совершенно ясно), в христианстве Танатосу противостоит вовсе не Эрос.

- Сергей Сергеевич, а есть в мире нормальные кладбища? – спросил кто-то

- Арлингтонское военное. Выбритые по уставу лужайки и бесконечные ряды одинаковых плит. К некоторым до сих пор запрещено приближаться: ядерные аварии холодной войны. Саркофаги с фонящими телами обшиты свинцом и зарыты чуть ли не на сорок метров.

Могила на холме рядом с участком старых большевиков тиха. Тут начинаются гадания – захоронен целый род, человек семь-восемь, и кто кому сын, а кто внук, различается из-за кладбищенского умолчания не слишком. Я рассказал, как приехал сюда в Бог знает каком году с одной замечательной исследовательницей Пастернака, писавшей о нём действительно достойную работу, и некий паук сплёл в углублении обратного барельефа паутинку, и она вспыхивала на солнце, будто терновый венец…

Я взглянул на часы и понял, что мы безнадёжно опоздали (вот они, прогулки по кладбищам!): до экскурсии в доме оставалось пятнадцать минут, а с кладбища можно было выйти только там, где вошли. Калитки, что верхняя, что нижняя, разумеется, были на запоре, а через ограждение пролезли бы далеко не все.

До музея было километра полтора, и с холма я просто скатился, демонстрируя армейский кроссовый бег на мысках. Миновали мутно бурливую Сетунь раздражённо коричневого оттенка и понеслись в гору. Дыхание не сбилось, но на перекрёстке после Дома творчества ощутил, что дистанция была, что надо. На участок вошли ровно в 15.09, опоздав к началу, без которого вполне обошлись: история посёлка. Зачем нам посёлок, если мы – к Пастернаку?

Экскурсовод Серафима встретила доброжелательной обстоятельностью: прекрасная речь с нотой не засушенного академизма лилась куда привольнее Сетуни. Здесь на меня всегда находили и тишина, и спокойствие, и это несмотря на то, что я знаю историю семьи. Ни о каком покое там речи не было изначально.

Бедный мальчик, неудачно упавший с лошади, наставлялся родителями быть непременно музыкантом, но переменил решение после встречи со Скрябиным, и этот поворот обвалил всю дальнейшую ответственность за свою судьбу на него самого так, будто бы он сам вызвал себя на бесконечную дуэль с призрачным двойником. Не по стопам родителей – всегда вызов самому себе. Может ли быть лучшим поэтом России хромой? В Греции лучшим поэтом вообще оказался слепец.

От спальни супруги двинулись наверх, и долго стояли там. Показалось, что книги на полках чуть переменились, но мне всегда именно так и кажется. Ему присылали из-за границы отличные покетбуки, яркие, броские, чуть ли не комиксы, казавшиеся тогда, наверное, сущей роскошью посреди нищей мебели 1950-х.

Его плащ.

Его кепка.

Его сапоги.

Стол, наконец.

Внизу – комната, в которой его не стало. С изрядно надоевшим французским репортажем на стене о похоронах.

Посмертная маска, глядящаяся слегка улыбающейся – думается, от умиротворения. Бессмертие пришло, и уже никто не напишет в газетах очередной тупоумной пакости – вот настоящее блаженство для семидесятилетнего аристократа, внезапно вставшего бортом к волне.

Его дом всегда высасывает из меня нечто осклизлое. Огромная ель в окне в направлении храма Преображения, такая весёлая в летние дни терраса, и просто скрип лестниц и половиц так и норовят огладить, ободрить, как юношу, пришедшего в святилище. Вряд ли он думал, что так будет. Рояль Нейгауза после него изрубили топорами, потому что не знали, как вынести его из дому. Реставрировали в Большом театре, и, говорят, звук сейчас вполне сносный. +

Когда пошли к станции, снег повалил хлопьями.