Первое сентября с Максимом Горьким
Традиционно первого сентября кафедра новейшей русской литературы водит первокурсников в музей-квартиру Максима Горького. По дороге от дворика Литературного института до музея мы говорим об истории нашего района, о том, как и почему раньше называлось это место, что здесь находилось, какие жили известные люди и писатели. Пешеходную часть экскурсии проводят Сергей Фёдорович Дмитренко и Дарья Михайловна Леднева, а в музее встречают и рассказывают о жизни Максима Горького — Анастасия Геннадьевна Плотникова и сотрудники музея.
Об экскурсиях 1 сентября 2026 рассказывают студенты:
Экскурсия в дом Максима Горького для меня чрезвычайно сильно отличалась от других экскурсий в дома писателей. Ожидая типичного здания двадцатого века, я оказалась внутри настоящего произведения искусства и не могла оторвать взгляд. Видя такую красоту, задумываешься, почему сегодня не уже не построят такое удивительное жильё. У мастера явно было чувство вкуса, всё проработано до самых мелочей, хотелось рассматривать каждую комнату по часу.
Более того, в этом доме нас погрузили и в быт самого писателя. Экскурсовод была очень внимательна к мелким деталям, рассказала, что Максим Горький любил и чем увлекался, показала, где сидели его гости, а где — он сам. Так же гид была очень внимательна к нам, дружелюбна и приятна в общении.
Однозначно не жалею, что сходила!
Виктория Бабаева
Это моё второе посещение музея Горького. Первый раз была года два назад, зашла случайно. В этот раз намеренно-осознанно. Удивительно, что было также интересно, как и в первый раз. Наверное, вообще время от времени надо пересматривать виденное, открываются новые стороны. Так в прошлый раз я не заметила, что потолок в спальне — это совсем не плитка, а рисунок, создающий иллюзию «три дэ», и эта же техника встречается после в ещё одной комнате, кажется, это приёмный кабинет… Видимо, необходимо будет ещё и третье посещение. Большое спасибо литературному институту и экскурсоводу музея за это начало дня знаний и учебного года!
Анастасия Булыгина
Привычный стук прорезиненных подошв и лаковых каблуков сменяется беспокойным шуршанием бахил, когда мы оказываемся в доме-музее. Мы в гостях у Горького. Трудно не засматриваться на главную лестницу: её мраморные вихри катятся вверх, игриво петляя в вечернем полумраке и уносясь к потолку. Мало кто видел такие чудны́е перила. За спинами одногруппников едва ли удаётся разглядеть преподавательницу. Даже когда она поднимает руку к витражу, возвышающемуся над нашими головами глянцевой мозаикой. Свет лампы прячется то у одной, то у другой макушки, подсвечивая и русые, и тёмные, и даже голубые волосы своим настойчивым свечением.
Интересно, сколько лиц повидала эта прихожая? Любопытствующих и вздыхающих, мужских и женских. Может, она провожала нас взглядом, когда мы протискивались в узкий дверной проём, один за другим переходя в гостиную.
В гостиной оказалось светлее, чем в коридоре. По узкому длинному столу простиралась белая хлопковая гладь, на углу которой, стушевавшись, замерли жестяное блюдце и фарфоровая чашечка с золотистым хвостиком. Они казались брошенными, окружённые пустыми кожаными стульями.
Преподавательница встала под большим окном с витым железным карнизом. Когда она заговорила, стулья перестали казаться пустыми. То в одном, то в другом начали оживать тени: то селянка со сгорбленными плечами и потерянными глазами, то писатель с деловитыми очками и гладкими щеками. Удивлённый ребёнок. Вдохновенная женщина. Озорной старик. Притихший в углу юноша. Не каждого я знаю по имени, но каждый когда-то тоже приходил в гости к Горькому. С каждым произнесённым именем за столом появляются всё новые и новые лица. Они спорят, смеются и скучают, а ветерок воспоминаний бросается то к диванчику, то к шкафу, наполняя комнату бесконечными гостями из прошлого. И как им только не тесно друг с дружкой?
Нам наверняка не представили и половину призраков, теснящихся по углам этой прохладной и светлой гостиной. Но время поджимает. Мысль о хозяйской библиотеке взбудоражила всех: мы заглядываем в следующую дверь с благоговением и глуповатыми улыбками. Стеллажи не улыбаются в ответ: они жмутся к стенам прямыми и широкими спинами, как солдаты. Корешки их книг такие же разноцветные и изнеженные любовными взглядами, как геройские шевроны.
С левой стороны слышится задумчивый вздох. Преподавательница раскидывает руки, а затем легко заходит за ограждение. С хитро прищуренными глазами признаётся, как радуется возможности хотя бы ненадолго приблизиться к высоким шкафам и дубовым столам. Интересно, охватило ли её сладостное чувство единения со всеми именами, что звучали в стенах этого дома, когда она встала рядом с фантомами прошлого? Никто не говорит этого вслух, но всем понемногу льстит мысль оказаться в одном списке с Леоновым или Катаевым. Бессовестное удовольствие; какой бы бесконечной не казалась пропасть между их и нашими строчками.
Дружеская симпатия охватываем меня по отношению к каждому, кто тоже считал честью побыть в гипотетическом окружении настоящих мастеров.
Преподавательница прикладывает руки к груди. Не сразу сознаю, что она не закончила говорить. Она цитирует Горького: книги нужно не просто читать — с ними надо разговаривать. Спорить, спрашивать и даже допытываться. А порой и соглашаться. Мой взгляд рассеянно проходится по белой лепнине, вьющейся под потолком.
Пробовал ли кто-нибудь разговаривать с усадьбой, как с книгой?
В стенах горьковского пристанища наверняка осталось немало секретов. Тут прячется множество мудрых привычек, а также — несдержанных побуждений, записанных невидимой азбукой среди брошенных вещей и безделушек.
Оборачиваюсь на мрачные стеллажи, но следую за ребятами в следующую дверь. Мы не сразу помещаемся между диваном и ограждением. В свете витражей показывают стол, за которым трудился и мечтал Горький. Преподавательница будто читает мои мысли: она предлагает задуматься, чего может захотеться писателю для плодотворного вечера, и показательно ведёт глазами по комнате. Точно призывает отвлечься от своих мыслей и прислушаться к дыханию гения, ещё блуждавшему от стены к стене в пустом кабинете. Человек умер. Но его воображение осталось буйствовать на выцветшей бумаге под строгим толстым стеклом.
Смогу ли я додуматься до тех же откровений, что некогда посещали Горького, если догадаюсь, какие карандаши он предпочитал для работы с мыслями?
Этот вопрос взволновал не только меня. Он предпочитал красные и синие: след задорного разноцветного грифеля уже нашли везде, куда дотянулись руки исследователей. Засчитают ли это за первый фрагмент большого и запутанного паззла?
У стола, упершись в обе стены, растянулся шкаф с диковинными фигурками. Крохотными, но увесистыми. Белыми, как сахар, с обожжёнными карамельными краями — потемневшей глазурью. Преподавательница разъясняет: коллекция была не только украшением, но и вспомогательным средством. Именно такие фигурки подвешивали на халат, чтобы не дать узлу пояса ослабеть.
Я выпрямляюсь. Затем смотрю на дверной косяк. Одного взгляда на облупившуюся краску под потолком достаточно, чтобы вспомнить, как долго и терпеливо этот дом дожидался посетителей, чтобы нашептать на ухо первокурсникам самые неожиданные мысли.
Вот и моя фантазия подскочила, взволновалась: вижу, как Горький закрепляет очередной сувенир на поясе и бредёт в спальню. Усы щёткой, брови смотрят вниз. А походка мощная, размеренная, хозяйская. На поясе украшение. Болтается, так и бьётся о бедро.
Оно наверняка должно было хоть раз удариться об дверь или стену, когда он проходил мимо. Нахожу на дверной раме зазубрину. Улыбаюсь. Ребячество. Но на мгновение мир перестает казаться тоскливым: он приобретает обманчивую, до дури ласковую очевидность.
Разговорить усадьбу сложно. Каждый раз, когда любопытное открытие чудится совсем рядом, выясняется, что я путаю настоящее с вынужденной бутафорией. Или теряюсь в мечтательной пространности, свойственной сказке, а не...
На ногу наступают. Поток тащит прочь от карандашей и фигурок. Остаётся лишь быстрее перебирать ногами, поджимать плечи на поворотах и вертеть головой.
Даже воздух трепещет подле экспонатов. Мы трепещем. Солнце трепещет, подглядывая в окна.
Придётся напроситься на ещё одну экскурсию, ведь одного разговора с усадьбой не хватит. Понадобится немало бесед, чтобы задать пустым комнатам все вопросы, которые никогда не услышит сам хозяин...
Эля Беланова
Изогнутой причудливой волной
перила лестницы стекают вниз неспешно,
И, плывший черепахой в мир иной,
Медузою становится подсвечник,
Здесь меж мирами тонко вьется нить
Переплетённым кружевом узоров,
Где гений Шехтеля сумел соединить
Моря и страны, берега и горы.
Безмолвный сонм египетских богов
Оставил знаки добрых заклинаний,
Чтоб был заговорен от лиха кров,
Хранящий кладезь красоты и знаний.
Здесь все чудно', что кажется совой,
То чайкой мхатовской срывается с балкона,
Из подпола выходит пир горой
Как дар златого века Илиона...
Богатства Трои были сметены
Железной силой молодой Эллады,
И плодоносный цвет родной страны
Вдруг оказался за её оградой.
А дом-ковчег иную принял суть,
Став очагом Творцу другой эпохи,
Могучей поступью он совершал свой путь,
От книги к книге складывая строки.
Заполнены шкафы до потолка
Томами книг, с пытливостью прочтенных,
Течет по карте ГоЭлРо река
Значками территорий освещенных.
...
Историей становятся года,
Дом стал музеем, а хозяев тени
На стендах возвращаются сюда,
К часовне старой веры для молений.
И я молюсь, чтоб доле сохранен,
Жил в этом доме дух литературный,
Чтоб первокурсники грядущих всех времён
Вступали здесь в купель родной культуры.Анастасия Шерер
