Олеся Николаева: «Вера и творчество нераздельны и неслиянны»
Олеся Александровна написала в соавторстве со своим супругом протоиереем Владимиром Вигилянским новый роман «Дело Гапона», журнальный вариант его первой части опубликован в январском номере «Дружбы народов» за 2025 год. Это довольно объемное произведение (800 страниц), основанное на исторических событиях, которое начинается с того, что находят тело убитого человека. Им оказывается священник Георгий Гапон.
— Почему Вы взялись за эту тему?
— Идея написать о Георгии Гапоне принадлежала моему мужу, протоиерею Владимиру Вигилянскому, писателю и литературному критику. Поначалу он предлагал нам вместе написать сценарий, а идея романа появилась после того, как он был написан. Почему роман, а не сценарий? Потому что мы совсем не ориентируемся в мире кинематографа: куда и кому предлагать? И потом, известны случаи, когда сценарии, как бы это выразиться покорректнее, уводили из-под носа у авторов, тем паче неискушенных в этом виде киноискусства, и в чуть измененном виде сценарии вдруг появлялись под другими фамилиями. Во избежание подобных неприятностей мы и решили, что сначала опубликуем роман.
Честно говоря, на эту работу муж побуждал меня несколько лет: я категорически не хотела влезать в такой многофигурный мир и многостраничный текст. У меня уже был опыт написания большого романа «Меценат» (900 страниц), в котором я увязла лет на семь, так трудно мне давалась композиция этого объемного и трудоемкого сочинения. И когда я его закончила, то вздохнула с облегчением и пообещала себе никогда более не писать таких длинных вещей.
Однако муж все-таки уговорил меня, предложив прочитать множество исторических книг, статей и мемуаров, и в результате я сдалась. Готовились мы долго, но «поехали» быстро, даже помчались: и сценарий (12 серий), и роман были завершены за девять месяцев. Мы и сами удивились. С этим историческим материалом даже было жалко расставаться, и мы вослед написали еще и небольшую документальную книжку — эссе «Анатомия русской смуты». Книга эта выйдет вместе с романом.
<...>
— Что такое православная проза? Что ее определяет?
— Первое — это отношение к человеку. Человек — не функция сюжета, а космос. Отсюда глубокий психологизм русской прозы, создание персонажей, новых характеров, многие из которых становятся именами нарицательными, и мы к ним относимся как к живым людям, а иные дают название целому явлению (смердяковщина, карамазовщина, передоновщина).
Второе — отношение к слову. За словом стоит реальность, и само художественное слово ее преображает и осмысляет.
Третье — отношение ко греху. Грех в классической русской литературе не эстетизируется, а нераскаянный грешник несет в себе провиденциальное наказание (Мне отмщенье, Аз воздам. — 1 Рим. 12:19). Он либо погибает, либо кончает с собой, либо сходит с ума.
И четвертое — отношение к Промыслу Божиему, который не только ведет человека, порой вмешиваясь в его жизнь, но влияет и на литературный сюжет. Иногда это происходит самым удивительным образом для автора художественного произведения. Вспомним, как Пушкин писал Вяземскому о том, какой неожиданный для него самого поворот совершила Татьяна: «Подумай, что "удрала" моя Татьяна: она вышла замуж!»
<...>
— Вообще, вера для поэта — ограничитель или вдохновитель?
— Безусловно, вдохновитель. Вера есть обличение вещей невидимых и осуществление ожидаемого, по слову апостола Павла (см. Евр. 11:1). Но это есть и определение творчества. В этом вера и творчество нераздельны и неслиянны.
<...>
— Много лет Вы преподаете в Литературном институте. Кто они, сегодняшние студенты?
— Прошлым летом я набрала новый семинар. Это в основном юные люди, 17 лет, но, видимо, сознание, что идет война, сделало их более взрослыми и внимательными. Пока что меня в них радует душевная чистота, отзывчивость, деятельное желание стать настоящими писателями.
— А как в их первых литературных опытах отражается вопрос веры?
— У меня в семинаре есть студент, который прислуживает в храме и которого уже благословили на подрясник. Ходит ко мне и студент отделения критики, сын священника. Конечно, вопросы веры так или иначе появляются как в стихах, так и на их обсуждениях.
— Есть ли у Вас опасения по поводу наступления искусственного интеллекта в том числе и на литературную сферу?
— Конечно, огромные опасения! Я вообще считаю, что апокалиптическое число 666 — это именно знак цивилизации цифровых технологий, которая уже наступила.
Читать полностью в «Журнале Московской Патриархии» (№ 12, 2025, PDF-версия).
