Сергей Арутюнов. Памяти Анатолия Королёва

Его уход потряс меня настолько, что погрузил в немоту, из которой я решаюсь выйти только сейчас. Может, печать молчания сорвана самим Анатолием Васильевичем, который захотел послушать, наконец, и меня...

Счастливы его студенты: им пришлось видеть и слышать мастера гораздо больше, чем, например, мне. Я мог располагать какими-нибудь минутами во дворе института в перерыве между кафедрой и семинаром и его редкими лаконичными письмами. О том, как их мне мало, как-нибудь в другой раз, но клянусь всем святым – ни в ком я не найду столь безмерной и совершенно не заслуженной приязни к себе.

Мастерская ли его это была игра (артистизм его был весьма тонкий, типично МХАТовский), или непостижимая тяга его к людям несхожего жизненного опыта, мне казалось, что он видит во мне какого-то античного персонажа и осматривает, словно статую в музее, параллельно испытывая ещё и ёмкость моих определений истины. Восхищение его моими попаданиями в его потаённые умозаключения было безмерно благодарным за внезапно услышанное созвучие, будто я был певчей лесной птицей. Только пытаешься произнести нечто осмысленное, как взгляд его немедленно меняется – из блещущего добродушной улыбкой становится вдумчив и даже суров, будто докладываешь полевую обстановку стратегу Генерального штаба.

– Да, это точно. Точнее некуда, – говорил он, и его оценка неизменно приносила несказанное удовольствие – попал в цель, ещё раз попал, ещё раз. То ли мы действительно были настроены с ним на одну частоту, то ли он заранее полагал мои воззрения имеющими некоторую цену, но такого исчерпывающего понимания ни в ком я, пожалуй, уже не обрету.

С годами я привык искать его небольшую осанистую фигуру. Его широкие одеяния и особенная плавность речи адресовали напрямую к Риму: один из Гракхов, смирившийся понемногу с тем, что легионам суждено гибнуть, а коррупционерам богатеть, но затаенно и отчаянно верящий в миссию страны-цивилизации.

Он трезвился по заветам церкви, старался смотреть на вещи вне привычной интеллигентской оптики и до конца дней сберегал в речи прежде всего блеск ума, отточенность сентенций, привычку к протягиванию аналогий.

Его вопросы были предельно пытливыми и изначально не разрешимыми. То, что он страстно желал знать (действительность и будущность), логикой и анализом фактов не постигалось.

Он знал обо мне, что я читаю и перечитываю его с 1990-х. «Бег Эрона» убедил меня в том, что русская проза способна дать революционно иное качество: не пользуясь сказовой инверсией как маркером национального стиля, стать переводимой без малейшего ущерба интонации и только за счёт исключительно интеллектуального и чувственного прорыва за горизонт событий. Тем самым Королёвым обреталась не наднациональность текста, но значимость его для всех живущих на планете. О меньшем он мыслить не мог и не хотел, и потому уклонялся от роли русского посла при великих посольствах. «Мы совершенно равны вам» – сообщал он миру, и был совершенно прав, как права была его неуёмная экзальтация, главным приемом которой была двуединая эмоция ужасания/восхищения непомерной сложностью истории и ее как знатных, так и не совершенно не известных никому натур.

Его восхищало и ужасало практически всё: анатомия суверенных цивилизаций, так тайно схожих между собой, преступность, садизм, бессилие и самообмана интеллигентов, заблуждения тиранов и безымянные подвиги, знающие о том, что они безымянны. Гуманистическое мировоззрение его схоже с добродушной меланхолией Шварца, но гораздо масштабнее любых завуалированных стилизаций. Королев черпал вдохновение в чем угодно, кроме быта, и больше всего ценил настигающий реальность эпитет, гуманитарный бросок эдакой чёрной мамбы или кобры, мгновенно сшивающей только что пришедшей аналогией самые отдаленные смысловые и понятийные пространства.

Королев и сам был воплощённым пространством чувства и мысли, но если точнее, то масштабирующим прибором, называемым чертёжным пантографом. Простые соотношения универсалий самого отдаленного свойства гиперболизировались им всего через несколько секунд, и каждое построение было поистине великолепным, базируясь на некогда найденной поистине счастливой похожести её на что-либо иное.

- Сергей, а не думаете ли вы, что... – тут выстраивались такие параллели, да ещё и в таких безднах, что волосы невольно шевелились. Положительно, в течение всех этих лет мы были катализаторами размышлений друг для друга, и я при всем своем скепсисемне могу назвать эти редкие разговоры обычным для нашей среды «приятным общением ни о чем конкретном». Конкретика в образности, конкретика – в стиле.
И теперь мне совершенно ясно, что для всякого мадо-мальски убедительного показа гигантизма (где угодно, в тексте ли, на полотне или фасаде мегалитического строения), нужно всего-то самому быть гигантом. Гигантизм Королева сказывался вовсе не в гиперкомпенсации своих метра шестидесяти, но в том, как исполински он чувствовал и мыслил, какую жестокую выучку устроил себе и наотрез отказался устраивать подопечным, поскольку правомерно полагал унижение ближних первым позором для унижающего, а гиперболу не разящей рапирой, а единственным оружием интеллигента в смертельной борьбе с окружающим абсурдом. Первое же свойство интеллигента по Королеву – практически утраченная сегодня из-за сословной спеси безусловная презумпция уважения к человеку. Каждому. Кем бы ни был. Как бы ни выглядел. Это – базис, без которого рушатся любые надстройки.

Вот почему память об Анатолии Васильевиче будет жить во мне до конца моего бытия. Благодарность моя к нему длится и длится.

Мы встретились в последний раз в первый холодный день. Оба шли по той стороне Бронной, и я обогнал его.

- Здравствуйте, Анатолий Васильевич.
- Сергей!!! Не кажется ли вам, что сегодня как-то особенно холодно?
- Пронизывающий холод. Я бы сказал, проникающий. Никак не могу прийти в себя. Какая-то внутренняя дрожь.

Он расширил глаза и поднял палец, обозначая истинность ощущения. Я побежал на семинар.

Буду считать, что он всё ещё там, на той стороне улицы, и медленно движется куда-то в сторону Блока.