Москва

Солнце и облака показались из воды более близкими, более реальными и светлыми. Солнце не желтое, облака не белые, небо не голубое, даже деревья, которые появились надо мной, не были зелеными. Не были неживыми, все они будто смотрели на меня, признавая своей, и ожидая, тянули из пустоты ко мне свои руки. Толща воды или что другое в сознании изменило их существо почти до неузнаваемости, так и не стало понятно. Ноги мои, длинные и белые, были видны где-то вдалеке, рука с тонкими пальцами в кольцах потянулась, чтобы потрогать облако. Мимо проплыли пузырьки воздуха.

Часть третья

Прошло больше десяти лет. Надо рассказать, как жили все это время герои моего прерывистого повествования.

* * *

Часть вторая

Шардаков-старший и Шардаков-младший сидели в комнате общежития Литературного института и ели сало с хлебом. Вошел сосед Романа по комнате, длинный, худой, прыщавый парень с пышной шевелюрой, по имени Краснов, и сел на свою кровать, возясь с какой-то тетрадкой. От предложенного угощения отказался. Шардаковы продолжили разговор, начавшийся до появления Краснова.

— Ну и кто у вас сейчас, — старший покрутил кистью руки в воздухе, — во главе, так сказать, списка?

— Чего?

Когда говоришь о женщине, большое значение имеет описание внешности.

Как она выглядела?

Замечательно. Почти всегда в черном, что подчеркивало пышную черную прическу. Очки, за которыми скрывался умный, трезвый взгляд. Низкий, убедительный голос. Прекрасно осознавая свои достоинства, всегда утверждала, что «мужчина — господин природы», чем смущала знакомых мужчин, так как они, несомненно, ощущали ее интеллектуальное превосходство.

«Нас было... мало на челне...»

Памяти Любови Калюжной
(2 июня 1947 — 2 августа 2019)

Присутствие Любови Спиридоновны Калюжной в жизни тех немногих, кто дружил с ней (вернее, кто удостаивался этой дружбы с ней), было очень важным, эмоциональным, щедрым, но далеко не простым взаимоотношением. Она умела дружить, ценить друзей, часто, в силу своего южного темперамента, сильно завышая оценку их таланта (а с неталантами, кажется, не дружила!).

Закат на Патриарших
(Начала у Михаила Булгакова)

«На закате двое вышли на Патриаршие пруды».

Причудливым бывает рождение знаменитых книг. Ранний набросок напоминает скороговорку: «Первый был лет тридцати, второй — двадцати четырех». Дальше пойдет подробней, но все ж таки — беглый набор признаков, который уперся в карикатуру: «Первый был в пенсне, лысоватый, гладко выбритый, глаза живые, одет в гимнастерку, защитные штаны и сапоги. Ножки тоненькие, но с брюшком».

Музыка и музыка. Та, что с заглавной буквы, и та, что со строчной. Одна — звучит, другая — пронизывает мироздание.

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел...

Лермонтов с его необычайным слухом слышал и ту, и эту. Потому и мог пропеть такие строфы, где отчаяние, смирение, надежда сливаются в нерасторжимое созвучие:

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез,

Мой Литинститут

Мой Литинститут

Тридцать лет выглядят гораздо более величественными, если написать их римскими цифрами — XXX, волевым образом запретив себе любые иные ассоциации.

Римляне вообще умели придать величие чему угодно — достаточно представить их одноэтажные портики с гордыми датами основания посреди скотных дворов с роскошным квохтаньем, блеяньем и хрюканьем. Родившемуся в день основания Рима как не прельщаться третьеримской преемственностью Москвы?

Кольцо

Люся была потрясающая красавица. Перефразируя Ницше, можно сказать: если долго смотреть на ее красоту, начинает казаться, что эта красота отражается в тебе самом, заглядывающемся на нее.